Книга Против ветра, страница 241 – Анна Джейн

— Зануда. – Ника тут же наградила его дурашливым эпитетом. – Но я знаю, что нарисую на тебе.

— И что же?

— Лотос.

— Лотос? Почему лотос?

— А ты не знал? Лотос – это всемирный символ занудства, – хихикнула Ника.

— Да ты что? – прищурился Ник.

Даже несмотря на милую словесную перепалку, сейчас он был в расслабленном состоянии. Ему нравилось происходящее и то, что эта девушка была рядом, даря непостижимым образом тепло, которого ему так не хватало раньше.

— Дурашка моя, – ласково потрепала его по светлым волосам Ника. – Это символ возрождения. Символ начала жизни. Чистоты, гармонии, творчества.

— Думаешь, я не знал?

— Не знаю. А ты интересовался подобным?

— Не поверишь, но интересовался. Одно время Март увлекался йогой. И даже изучал боевые искусства, – хмыкнул Никита. – Мне пришлось тоже.

— Ого! Ничего себе! Шутишь?

— Я похож на закоренелого шутника?

— Не-а. Просто я даже не ожидала, что ты интересовался таким…

— Интересовался. Я много чем интересовался.

Никита внимательно наблюдал, как Ника увлеченно сначала макает большую кисточку в баночку с розовой краской, после смешивает ее с белой, а затем касается ею его живота. Холодная краска заставила его вздрогнуть, и Ника с улыбочкой посмотрела в лицо Кларского, словно спрашивая: «А долго ли ты выдержишь?» Он, поняв это, стал лекторским тоном рассказывать ей о лотосе и его символизме в восточной культуре – наверное, пытался отвлечься от естественной мысли немедленно сделать так, чтобы его тела касалась не влажная жесткая кисть, а сухие и мягкие пальцы Ники.

Он говорил, а она рисовала.

— Ух ты, а ты был бы неплохим преподом, – высунув от усердия кончик языка, заметила Карлова, выслушав лекцию Никиты.

Никогда раньше она не слышала, чтобы он так долго говорил.

— Я хотел бы поступить в аспирантуру, – сказал задумчиво Никита.

Он реально оценивал свои силы и точно знал, что смог бы написать и отлично защитить кандидатскую. И точно смог бы преподавать в университете.

— Вдруг ты однажды поступишь? – спросила его лукаво Ника. – Станешь преподавать… Представляю, каким спросом ты будешь пользоваться у девчонок-студенток! Если бы у меня был такой препод, я бы с ума сошла. И не только бы я одна. Люблю серьезных грозных мужчин, – прошептала Ника ему на ухо.

— Если бы ты была моей студенткой, то ничего бы у меня не сдала, – «обрадовал» он ее.

— Потому что я тебе бы очень нравилась и ты бы привлекал мое внимание к себе, занижая оценки и постоянно повышая на меня голос и ехидничая? – кокетливо спросила художница, смешивая новые краски.

Ник был прав: творчество спасает ее от плохих мыслей.

— Нет, – покачал головой Кларский. – Отнюдь.

— А почему тогда?

— Потому что у меня без проблем сдавали бы только прилежные студенты, которые выполняли бы все работы в нужный срок, – усмехнулся он. – А ты ведь не входила в их ряды.

— В ряды ботаников? – перебила его Ника, даже оскорбившись. – Нет!

— Я так и знал, что ты была разгильдяйкой, – довольным голосом сообщил Кларский.

— Сам ты разгильдяй. – Ника рисовала на его животе, и парню нестерпимо хотелось, чтобы они перешли к чему-то другому, более интимному, чем импровизированный боди-арт. – Зато я танцевала на первых курсах. В университетском танцевальном коллективе. И кое-какие экзамены мне ставили на халяву, потому что мы постоянно были заняты и часто уезжали.