Книга Наедине, страница 226 – Юлия Амусина

Молчание. Я ничего не знаю. У меня уже совсем не осталось слез, только сквозная рана в левой части груди, вопреки всем усилиям медиков разрастающаяся все сильнее и глубже.

Я хочу знать. Я должна знать. Однако мои предприимчивые родители как следует позаботились о том, чтобы отрезать мне доступ к информации, способной привести меня в состояние повышенной тревожности. Но на самый главный вопрос они, бесконечно поглядывая друг на друга, все-таки дали расплывчатый ответ. Их стараниями я узнала, что Мишка оказался на той дороге, спонтанно ввязавшись в игру с Лицедеем за жизнь своей сестры, а сейчас находится в какой-то из городских больниц, и доктора расценивают его состояние, как критическое. Катю нашли без сознания в том самом доме, куда вез меня Юра. Доза введенного ей препарата позволила специалистам привести ее в чувство только на следующий день. О том, что произошло с Володей, никто мне так и не сообщил, негласно соотнеся эти сведения с запретными. При одном только упоминании мною его имени все мои немногочисленные посетители морщились и торопились перевести тему в более безопасном направлении.

Отец сказал, что больше этот человек никогда не появится в моей жизни, чему я не спешила верить — однажды те же самые слова обернулись ложью, повлекшей собой новый виток затянувшегося кошмара.

Мое восстановление постепенно продвигается, но на улицу меня все еще не выпускают. В поисках обходного пути я выучила каждый путаный закоулок этого здания, исходила длинные коридоры корпуса вдоль и поперек, но обнаружить смогла лишь укромное местечко для курящих, откуда бесчисленное количество раз оказывалась выдворена обратно в одиночную палату кем-нибудь из рассерженного медперсонала.

Время тянется бесконечной вереницей часов. По-прежнему никаких вестей о состоянии Мишки.

Это сводит с ума, я не могу находиться вдали от него, в то время, когда так ему нужна. Не могу набраться терпения и узнавать скупые новости от навещающих меня родителей. Я знаю, почему они молчат — в любую секунду прогнозы могут измениться, поэтому они не спешат уверять меня в том, что все будет хорошо.

В дополнение ко всему, я явственно ощущаю, что тень Лицедея все еще здесь, со мной.

Кажется, еще ничего не закончилось.

Мама во всем винит себя. Узнав о созданной Лицедеем связи между ее нашумевшим спектаклем, ролью Принцессы и самовольной адаптацией постановки в условиях реальной жизни, что привело в итоге к плачевным последствиям, мама сама едва не лишилась рассудка. Вбив себе в голову, что должна всеми способами заслужить мое прощение, она приняла решение уйти из театра, хотя я, как, подозреваю, и она сама, не видела в этом никакого смысла. Все ее визиты в больницу и мои попытки переключить маму с этой темы на то, о чем мне действительно хотелось бы знать, заканчивались одинаково — слезами и пылкими заверениями в том, что она понятия не имела, какой кошмар навлекает на голову своей дочери любимой работой.

Мне страшно наблюдать за тем, что с ней происходит. Страшно вспоминать о минувших событиях, отголоски которых все еще витают в воздухе больничной палаты вместе с тенью мрачного клоуна. Страшно засыпать с мыслью о грядущем дне и страшно просыпаться, памятуя о скорой смене времени суток и том, что судьба Лицедея все еще остается для меня неразгаданной загадкой.