Книга Наедине, страница 225 – Юлия Амусина

— Мишка, не смей меня оставлять, — шепчу ему на ухо сквозь слезы. — Я не прощу тебе этого, слышишь?!

Кто-то снаружи рвет на себя дверцу с моей стороны, одновременно с этим распахивается и пассажирская дверь. Неизвестные люди, охарактеризованные шестым чувством, как враги, пытаются вытащить меня наружу, но я лишь сильнее цепляюсь за неподвижного Мишку, не желая покидать его ни на краткий миг. И тем не менее, неизвестным удается вытащить меня из машины, хотя я истошно кричу, царапаюсь и даже пытаюсь кусаться, требуя оставить нас в покое.

Чья-то грубая рука отвешивает мне хорошую затрещину, которая, впрочем, не остужает моего пыла. Фраза, брошенная кем-то «Эй, да он мертв!» переворачивает все мое сознание. Дико кричу и, удвоив свои усилия, все-таки вырываюсь из рук перепуганного мужчины, ничего не понимая и ничего не видя перед собой, бросаюсь наугад в надежде отыскать того, чьи вдохи могу считать до бесконечности, лишь бы знать, что они не прервутся. Вновь издав дикий крик, спотыкаюсь, едва не упав, но тут же ощущаю себя в чьих-то теплых объятиях. Знакомый голос произносит успокаивающе:

— Тише, Сима, успокойся. Все будет хорошо, девочка. Идем со мной.

Стевич?..

Захлебываясь от сдавливающих горло рыданий, мотаю головой и грубо вырываю свою руку из чужого захвата. Вокруг так много незнакомых людей, но я не могу рассмотреть ни одного из них. Все вокруг кажется ненастоящим и кружится, как запущенная карусель для обезбашенных экстремалов. В какой-то момент я попросту не выдерживаю бешеного ритма этого беспрерывного движения в пропасть. Громко всхлипнув, прижимаю к губам обе ладони и сползаю по мокрому боку автомобиля в размякшую дорожную грязь.

Серафима

Возвращение к миру, холодному, суженному до привычных очертаний, происходило медленно и очень болезненно. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы заново научиться различать реальность и сон — балансируя на самой грани, я попросту потеряла ему счет. Одно оставалось неизменным — глубокая дыра в моем сердце, разверзнувшаяся после чьих-то неосторожных слов «Эй, да он мертв!», положивших конец всему, что еще могло удержать меня среди всех этих живых мертвецов. Отказываясь принимать такую правду, в исступлении, в полубреду бормоча сухими губами одно лишь его имя, я молила о ясности любого, чей голос набатом врывался в мое сознание, но ответ постоянно ускользал от меня. А может, со мной попросту не говорили, считая это бесполезным занятием. Между тем, опасная грань, за которой меня ожидало необратимое помешательство, с каждым днем становилась все дальше, сменяясь постепенным осознанием недавних событий на лесной дороге. Пусть не сразу, но мне удалось выкарабкаться. Было очень холодно. Лекарства кончались, теряя власть над моим рассудком, и мне волей-неволей приходилось нырять в круговорот событий, тщетно надеясь рассеять туман. Мои постоянные спутники — медперсонал частного реабилитационного центра, чьи лица я вскоре начала распознавать — не могли сообщить мне ничего конкретного о том, что произошло с Мишкой и где он находится теперь. Терзаясь неведением, помноженным на страшные образы той проклятой ночи, я сходила с ума в заточении унылых больничных стен. Все новые и новые догадки, наверняка не имеющие ничего общего с реальностью, сотрясали мою больную голову, в которой все перемешалось. Я думала только о Мишке. Где, в какой момент мы допустили роковую ошибку?Клянусь, теперь мне не требовалось слишком много. Мне хватило бы короткого упоминания о нем, о том, жив ли он, и как вообще произошло, что мы оказались в одном месте при таких ужасных обстоятельствах. Даже бесконечный поток каких-то пилюль не мог вытряхнуть из моей памяти леденящие кровь кадры с Мишкой, неподвижно лежащем на сырой земле, и с ним же, усаженном мною на пассажирское кресло Юриной машины. Но дальше, что происходило с нами дальше? Почему все молчат? Неужели всё — эти нечеловеческие усилия, попытки выжить и спасти любимого человека, борьба с прошлым и настоящим — было зря?