Книга Пышка для босса: в прямом эфире, страница 19 – Лилит Воронвальд

Он слушал ее, не перебивая. Потом тихо сказал:

— Закончила?

— Нет! — она сделала несколько шагов вглубь кабинета. — Ты думаешь, твоя рыцарская речь что-то меняет? Ты думаешь, я должна быть тебе благодарна? После всего, что ты сказал и сделал? Ты — причина, по которой такие, как я, боятся выходить из тени! Ты — олицетворение этой системы, которая давит! И теперь ты встал в позу защитника? Это лицемерие высшей пробы, Воропаев!

Он вдруг резко шагнул к ней, сократив расстояние. Но не чтобы запугать. Он просто стоял близко, слишком близко, и смотрел на нее с тем же странным выражением.

— Ты права, — сказал он тихо. — На все сто процентов права. Я — часть системы. Я ее создал. Я ее бог. И да, я сказал тебе тогда гадость. Самую настоящую, подлую гадость. Потому что ты… ты ворвалась. Ты была неправильной. Ты нарушала все стандарты. И это бесило. Это бесило так, что я готов был тебя сломать, лишь бы вернуть контроль.

Он провел рукой по лицу, и этот жест был непривычно человечным, уязвимым.

— Но то, что случилось сегодня… это не игра. Это не пиар. Кто-то посмел тронуть то, что тронуть нельзя. И тронул это, чтобы ударить по мне. Используя тебя. Как расходный материал. И это… — он заколебался, подбирая слова, что для него было невероятно, — это я не могу допустить. Никогда. Не в моих правилах.

— Почему? — прошептала она, и в ее голосе уже не было прежней силы, только изнеможение от этой каши из ненависти, непонимания и этого чертовского притяжения. — Почему ты не можешь этого допустить? Потому что это твоя собственность? Потому что это удар по твоему эго?

Он посмотрел на нее долгим, пронизывающим взглядом. Потом его рука медленно поднялась. Он не дотронулся до нее. Он просто провел пальцем по воздуху в сантиметре от ее щеки, как бы очерчивая контур.

— Потому что, когда я увидел эти фото… — его голос сорвался. Он замолчал, сжав губы. Потом выдохнул. — Я увидел не слабость. Я увидел… знакомую боль. Ту, что грызет изнутри, пока не остаются одни кости. И увидел, как ты выжила. Как ты поднялась. И понял, что тот, кто стоит сейчас передо мной, с огнем в глазах и готовностью рвать глотку, — это и есть та самая сила. Настоящая. Не купленная, не выдуманная, не отполированная. Выстраданная. И эту силу… пытаются уничтожить грязью. Моей грязью. Потому что если бы я не был таким мудаком, если бы не сказал тех слов при всех, возможно, на тебя бы не обратили такого внимания. Возможно, не стали бы копать так глубоко. Это, в каком-то смысле, моя вина. И я за нее отвечаю.

Он отступил на шаг, словно испугавшись собственных слов.

— Так что это не благородство, Марта. Это… ответственность. И месть. Тому, кто посмел. И да, возможно, я использую твою историю. Но не так, как ты думаешь. Я использую ее как оружие. Против них. И чтобы показать всем остальным, таким же, как ты, что можно выжить. И можно быть сильным. Даже если весь мир, включая таких, как я, говорит тебе обратное.

Он повернулся, снова глядя в окно, давая ей время переварить его слова.

Марта стояла, чувствуя, как почва уходит из-под ног снова, но на этот раз по другой причине. Он только что признал свою вину. Признал ее силу. Признал, что все это — и его защита, и его гнев — вышли далеко за рамки бизнеса или личной вражды. Это было что-то личное. Что-то глубокое. И это было страшнее всего.