Книга Божественной тропой, страница 25 – Настя О

Молодой человек смотрел на меня с сочувствием, а потом неожиданно я ощутила с его стороны странный отклик. Что–то похожее было и с Риндо, когда он возвышался надо мной в комнате Маюко. Желание, стремление оказаться ближе, слиться со мной в единое целое…когда незнакомец склонился надо мной, я не нашлась, что ему ответить. А затем меня второй раз в жизни поцеловали. Только вот не было того же дикого восторга, что охватывал меня рядом с любимым блондином.

Молодой человек распластал меня по стене, с каждым новым мгновением сжимая все крепче и крепче, и очень скоро я поняла, как начинает не хватать воздуха. Я сделала попытку вырваться, но в ответ не случилось ни единого движения. Вот тогда–то и пришло мое неожиданное спасение.

Внезапно парень отскочил от меня, зашипев от боли и сжимая прижатую к груди кисть. Что–то серебристое мелькнуло перед глазами, а потом снова прыгнуло на сына сапожника. И лишь когда на щеке того отчетливо отметились две глубокие царапины, я поняла, кто пришел мне на помощь: Касу! Маленький бесстрашный коттай и один из двух дорогих сердцу подарков Риндо.

— Паршивый лис! – молодой человек впервые подал голос, и он совсем не мог принадлежать человеку. – Все равно ты не сможешь вечно защищать ее – теперь и я узнал, что она существует!

Что–то страшное было в его словах. Ну а когда черты лица напротив заострились, я и вовсе закричала: это точно был не сын сапожника. Касу мигом очутился на моем плече, впившись в него когтями и сигнализируя, что нужно бежать отсюда. Я была согласна с маленьким лисенком во всем. Бросившись со всех ног с проклятого места, я понеслась обратно к гостинице папы Бундо. И лишь на середине дороги позволила себе остановиться.

Мне навстречу бежала встревоженная мать. В ее глазах было столько боли и страха, что я мигом позабыла недавнюю горечь и обиды. Когда она распахнула передо мной свои объятия, я шагнула в них, слыша сдавленное «Мэй…» и вновь открывая душу самому дорогому на свете существу. А потом мама принялась покрывать поцелуями мое лицо, будто желая удостовериться, что перед ней действительно стою я.

— Мэй! Все хорошо? Ты не ушиблась? Он не обидел тебя? Скажи хоть слово! Я убью этого лиса!

Снова в обращении к Риндо было допущено это определение, и я против воли запомнила то, как назвал его сначала сын сапожника, а затем и мать. Что бы это могло значить? Неужели я не так усердно изучала древние книги?

— Матушка, он не сделал ничего, поверь мне. Я выбежала из дома, несправедливо посчитав твою пощечину обидной. Прости меня, если сможешь. Я безумно стыжусь своей порывистости…

Чтобы она и думать забыла о Риндо, я бросилась ей в ноги, не обращая внимания на барабанящий сверху дождь. Касу все это время умудрялся ловко менять положение в зависимости от того, что происходило со мной, и сейчас он забрался ровнехонько на середину моей спины. Мама запричитала:

— Мэй, поднимись на ноги, девочка! Пойдем домой, милая.

Вот так, не произнеся больше ни слова, мы и дошли до дома, промокнув окончательно, но странно решив появившиеся между нами проблемы. А потом, уже улегшись в постели, я услышала скрип открывающейся двери.

Он ступал почти неслышно, и я сильно пожалела, что лежала лицом к окну, не имея возможности рассмотреть его. Затем, прошуршав одеждой, задышал совсем рядом с моими волосами – так, что я могла чувствовать его теплое дыхание, а подушка прогнулась под весом его головы. Послышался тяжелый вздох – и вымученное признание: