Книга Призраки Белого Мыса, страница 65 – Олеся Павлова

— Там проход, — сказал Ивар.

Глеб обернулся. Ивар стоял, направив луч фонарика в узкую щель между каменной кладкой, которую Глеб сначала принял за трещину в стене. Теперь он видел: это был низкий, грубо прорубленный лаз, уходивший вбок от основной камеры.

— Я проверю, — сказал Ивар и, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь.

Глеб двинулся за ним. Лаз оказался коротким, всего несколько шагов и они вышли в ещё одну камеру, поменьше. Луч фонарика скользнул по земляному полу, по истлевшему тюфяку в углу, по ржавым цепям, вмурованным в стену, и остановился на фигуре, сидевшей у стены.

* * *

Артём был жив — грудь вздымалась редко и неглубоко, но дышала. Глаза оставались открытыми, однако смотрели не на вошедших, а куда-то сквозь них, в пустоту. Зрачки расширены, лицо бледное, на лбу испарина, а руки безвольно лежали на коленях, и пальцы чуть подрагивали. Евгения протиснулась мимо Глеба, опустилась рядом с Артёмом и взяла его за запястье.

— Пульс слабый, но ровный. Реакция на свет есть, — она посветила фонариком в глаза, и зрачки медленно, неохотно сузились. — Он в сознании, просто глубоко внутри себя.

Глеб присел напротив.

— Артём, ты меня слышишь?

Артём слышал щелчок.

Этот звук он узнал бы из тысячи — характерный металлический щелчок затвора старого «Зенита». Короткий, чёткий, с лёгким эхом. Так щёлкал отцовский фотоаппарат, когда Лена нажимала спуск. Так щёлкал он в её руках на опушке, за секунду до того, как она сказала: «Ты теперь навсегда».

Он открыл глаза. Он был ещё там — в полуяви, полусне, где Вера показывала ему сестру. Но сквозь эту пелену он слышал чьи-то голоса, чувствовал прикосновение к запястью. Кто-то светил фонариком в лицо. Кто-то звал его по имени.

Щелчок повторился. Артём повернул голову — медленно, с трудом, будто шея затекла. В углу камеры, у самого лаза, мелькнула вспышка. Короткая, как от старой фотовспышки. Он увидел женскую тень с фотоаппаратом в руках. Тень подняла камеру, навела на него, и затвор щёлкнул снова.

— Лена, — прошептал он.

Но тень уже истаяла. В камере было темно и тихо. Только капала вода. И Евгения держала его за запястье, считая пульс. Артём смотрел в угол, где только что была вспышка, и молчал. Он не знал, что это было — морок, посланный Верой, или дом просто ворошил его память, как ворошат угли в костре, чтобы не погасли.

Прошло несколько секунд, прежде чем взгляд Артёма сфокусировался. Он посмотрел на Глеба, и в его глазах плескалось что-то незнакомое — не страх, не боль, а отчаянная, голодная надежда.

— Она приходила, — голос Артёма звучал чужим, хриплым, будто он молчал несколько дней. — Вера. Она стояла здесь и смотрела на меня. Долго, очень долго.

Ульяна, замершая у входа в камеру, резко втянула воздух.

— Что она сказала? — спросил Глеб.

Артём облизал пересохшие губы.

— Она описала мою сестру. Шрам на левой руке, родинку за ухом. Сказала, что я могу её увидеть. Не здесь — в другом месте. Если останусь.

Артём зажмурился, потряс головой, словно пытаясь вытряхнуть из глаз остатки чужого наваждения. В висках ещё стучал щелчок затвора — резкий, металлический. Он поднял ладонь к лицу, растёр лоб, скулы... и вдруг замер. Пальцы дрогнули и застыли в воздухе.

— Я видел её, — сказал он медленно, уже без надежды, с каким-то новым, стеклянным недоумением. — Только что. Вот здесь, — он коснулся лба. — Лена стояла с «Зенитом», я видел каждую чёрточку. А теперь...