Книга Призраки Белого Мыса, страница 64 – Олеся Павлова

Теперь я отпускаю её сама.

Павел лежит под берёзой. Митенька будет лежать рядом с ним. Я заказала два камня — один маленький, другой большой. Когда резчик спросил, что написать на детском, я не смогла ответить.

Господи, если Ты есть — почему Ты забрал ребёнка? Почему не меня? Я была готова. Я молила Тебя об этом. Ты забрал не того.

Я больше не могу молиться. Я могу только помнить. И я найду способ сохранить их — любой ценой.»

«7 апреля 1913 года.

Вчера приходила старуха из дальнего хутора. Она сказала, что есть способ сохранить души умерших. Не просто память о них, а их присутствие. Нужен старый камень — такие камни лежат под корнями вековых сосен, ими пользовались ещё до того, как сюда пришли шведы. Нужна ночь летнего солнцестояния. И нужна плата.

Я спросила, какая плата. Она ответила: «Ты сама. Ты останешься там, где проведёшь ритуал. Навсегда».

Я сказала: «Я согласна». Она посмотрела на меня долгим взглядом — и ничего не ответила. Только перекрестилась и ушла.»

«20 июня 1914 года.

Сегодня я спустилась в подвал, чтобы подготовить камень. Он был холодным и тусклым, и я протёрла его влажной тряпкой. Он начал теплеть под моими ладонями. Я не могла остановиться — тёрла и тёрла, пока он не стал гладким и блестящим, как зеркало, в котором ничего не отражается.

В какой-то момент я прижалась к нему щекой. Камень был тёплый, как щека спящего ребёнка. Я закрыла глаза и вспомнила Митеньку. Вспомнила, как он дышал во сне, приоткрыв губы. Вспомнила, как пахли его волосы. Вспомнила — и заплакала. Слёзы капали на камень, и он впитывал их, как сухая земля.

Я просидела в подвале, наверное, час. Потом поднялась, умылась, вышла в сад и заперла курятник. Скоро всё изменится. Но курятник нужно запирать, иначе лисы придут. Лисы всегда приходят.»

«22 июня 1914 года.

Солнцестояние сегодня. Я дописала прошлую запись и долго сидела, глядя на камень в подвале. Он лежал, тёмный и тёплый, и я гладила его, как гладила Митеньку перед сном. Он дышит. Я знаю, что это глупость — камень не может дышать — но я чувствую это ладонью. Чувствую его голод, его ожидание.

Я не могу больше ждать. Уже больше года я спускаюсь к нему каждую ночь и сижу рядом, положив ладонь на шершавый бок, и слушаю. Сегодня ночью я сделаю то, что должна. То, что обещала себе и им.

Мне не страшно. Мне страшно только, что ничего не выйдет. Что ритуал окажется пустышкой, что камень не откроется, что они не придут. Но если не попробовать — я никогда не узнаю.

Я иду в подвал. Пусть простят меня те, кто найдёт эти строки. Я делаю это не от гордыни, не от безумия — от любви. Другой любви у меня не осталось».

Глеб оторвался от тетради. Тишина в камере стояла такая глубокая, что он слышал, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе. Ульяна замерла у него за плечом, Евгения — чуть поодаль, а Ивар — у входа. В углу, куда не доставал свет, шевельнулась тень — не фигура, а просто сгущение мрака, более плотное, чем остальная темнота. Оно качнулось, будто кивнуло, и начало истончаться, расползаться, пока не растворилось окончательно.

Глеб выдохнул и только сейчас заметил, что задерживал дыхание. Где-то наверху, в холле, всё так же зияла дыра в полу — та самая, которую Денис обходил по краю в своём последнем видео. Теперь Глеб понимал, почему тот не провалился: дом не забирает сразу. Он ждёт. Он даёт тебе время освоиться, поверить, что ты контролируешь ситуацию. А потом показывает то, от чего ты не можешь отказаться.