Книга Призраки Белого Мыса, страница 62 – Олеся Павлова

И правда: свечение угасало на глазах, словно время стремительно стирало отпечатки. Через несколько секунд от следов остались лишь едва заметные тёмные пятна, а потом исчезли и они.

Глеб посмотрел на лаз. Оттуда тянуло холодом — не осенним, не подвальным, а глубинным, древним. И сладковатым запахом ландыша.

— Идём, — сказал он. — Сейчас.

Никто не стал возражать. Все понимали: оставить Артёма там, внизу, нельзя. Даже если «там» — уже не совсем их реальность. Даже если они сами могут не вернуться.

Глеб первым шагнул к лазу. Луч фонарика утонул в черноте. Где-то там, в глубине, снова мелькнул бледный голубоватый огонёк — и погас.

— Держимся рядом, — сказал он. — Что бы ни увидели.

И полез вниз.

* * *

Первый вдох внизу дался с трудом — не потому, что воздуха не хватало, а потому, что он был другим. Холодным, плотным, с явственным привкусом глины и чего-то ещё, минерального, древнего, словно они залезли не в подвал, а в трещину между геологическими эпохами. Запах ландыша пока не чувствовался, ощущалась только сырость, спрессованная веками, и слабый металлический оттенок, как от воды, которая слишком долго просачивалась сквозь породу.

Глеб выпрямился, едва не задев головой низкий свод, и понял, что дышит через раз, грудную клетку сдавило, будто он оказался на глубине вдвое большей, чем был на самом деле. Луч фонарика ушёл в темноту и не вернулся: стены терялись где-то далеко, а может, их и вовсе не было.

Сзади замерли остальные. Ульяна стояла, прижав ладонь к солнечному сплетению, — жест, который Глеб уже видел однажды, когда в прошлом выезде она надышалась дымом от костра и не хотела показывать, что ей плохо. Евгения дышала ртом, короткими частыми глотками, и сама, кажется, этого не замечала. Ивар стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок — единственный признак того, что ему не по себе. Глеб заметил это краем глаза и ничего не сказал. Ивар всегда справлялся сам.

— Все целы? — спросил Глеб негромко.

Никто не ответил, но он и сам видел: целы. Однако тишина здесь была не просто отсутствием звуков — она была отдельным присутствием, и когда Глеб шагнул вперёд, ему показалось, что темнота всколыхнулась и отступила ровно на полшага, сохраняя дистанцию. Он повёл фонариком перед собой и заметил, как луч цепляется за что-то в воздухе — не за пыль, не за туман, а за саму темноту, которая здесь была почти осязаемой. Он провёл ладонью перед лицом, и она коснулась чего-то прохладного, влажного, ускользающего.

— Она здесь, — тихо сказал Ивар. Это не было вопросом.

Глеб кивнул. Он не видел и не слышал, но чувствовал: присутствие есть. Не фигура, не голос, просто разлитое в воздухе знание, что они тут не одни. Он двинулся дальше, и под ногами захрустело. Луч выхватил на земляном полу сухие сморщенные лепестки ландыша. Они устилали дорожку, которая уходила вглубь, в темноту, словно кто-то просыпал их торопливо, на ходу, и они так и остались лежать здесь навсегда.

— Ведёт, — прошептала Ульяна.

— Или заманивает, — добавила Евгения.

Глеб не ответил. Он пошёл по лепесткам, и с каждым шагом давление в груди нарастало — не физическое, скорее ощущение, что ты спускаешься всё глубже, хотя пол под ногами оставался ровным. Дорожка привела к арке из грубого камня, за которой открылась небольшая камера. В центре стоял стол. На столе горела керосиновая лампа. Рядом лежала раскрытая тетрадь. Больше в камере никого не было.