Книга Призраки Белого Мыса, страница 59 – Олеся Павлова

Глеб смотрел в черноту пролома. Она не отвечала. Она не угрожала. Она просто ждала — та самая темнота, которая не отпускает.

Он молча надел рюкзак, проверил фонарик и шагнул к пролому.

— Я иду вниз. Ждите сигнала. Без команды не лезть.

И начал спускаться.

Весна 1928 года.

Усадьба «Белый Мыс».

Я приехал в Карелию в мае, когда черёмуха уже отцвела, а сирень только набирала бутоны. В поезде было душно, пахло углём и чужими обедами, и я стоял у открытого окна, смотрел на проплывающие мимо сосны и думал о том, что наконец-то увижу её — усадьбу, которую искал два года по старым картам и архивным записям. «Белый Мыс». Штальберги. Северный модерн. Я был учителем, но настоящей моей страстью была архитектура. Я коллекционировал дома, как другие коллекционируют марки или бабочек.

Дом оказался именно таким, каким я его представлял. Серый, тяжёлый, с ломаной линией крыши и башенкой, выходящей окнами на озеро. Он стоял на холме, и сосны вокруг него были старыми, вековыми — такие не растут за пятьдесят лет, такие помнили ещё тех, кто закладывал фундамент.

Я постучал. Мне открыла женщина. Она была в белом платье, с ниткой жемчуга на шее, и я сразу понял: это хозяйка. Не сторож, не смотритель — хозяйка. Вера Николаевна Штальберг. Я знал её имя по архивным записям, но думал, что она давно умерла. Ей должно было быть под шестьдесят, но выглядела она моложе — лет на сорок, не больше. Только глаза были старыми. Очень старыми.

Она пригласила меня войти. Я вошёл — и пропал. Нет, не сразу. Первые несколько дней я просто осматривал дом. Она позволяла мне всё: трогать стены, разглядывать роспись, изучать чертежи, которые сохранились в библиотеке. Я был счастлив. Я думал, что нашёл то, что искал. Потом я попытался уйти.

Я собрал рюкзак, поблагодарил хозяйку и вышел за дверь. Дошёл до кромки леса — и остановился. Там, за соснами, не было ничего. Не в смысле «лес кончился» — он был, я видел деревья, слышал ветер. Но там было... пусто. Как будто мир за пределами усадьбы исчез. Словно кто-то вырезал его ножницами и оставил только картинку.

Я попробовал снова на следующий день. И через день. И через неделю. Каждый раз одно и то же: ноги отказывались идти. Не страх — что-то другое. Что-то, что держало меня здесь крепче цепей. Вера не удерживала меня. Она вообще ничего не требовала. Просто сидела в кресле у камина, перебирала жемчуг и смотрела на меня. Иногда мы разговаривали. Она рассказывала о муже и сыне — без слёз, без надрыва, как о чём-то, что было очень давно и уже почти стёрлось. Я рассказывал о Петрозаводске, об учениках, о том, как изменился город за последние годы. Она слушала — внимательно, жадно, как слушают вести с родины, которую потеряли навсегда.

Она была мне благодарна. Я это чувствовал. И эта благодарность была страшнее любой угрозы. Потому что я понимал: она держится за меня, как утопающий держится за край лодки. Не со зла — от одиночества. От того одиночества, которое за четырнадцать лет стало её единственным спутником.

Месяц прошёл как один день. Я перестал пытаться уйти. Просто жил в этом доме, читал книги, гулял по саду, который давно одичал, разговаривал с Верой. Она была интересным собеседником — образованная, острая на язык, с неожиданным чувством юмора. Иногда я забывал, что она — призрак. Или не призрак — я так и не понял, кто она. Что-то среднее между живым и мёртвым. Что-то, чему нет названия.