Книга Призраки Белого Мыса, страница 56 – Олеся Павлова

Он стоял у камина и вдруг понял, что камин не забит листвой. В нём горел огонь — настоящий, живой, с потрескиванием и запахом берёзовых дров. Он перевёл взгляд на пол — истлевший ковёр исчез, под ногами лежал тёмно-красный, с вытканными цветами, чистый и яркий, будто его только вчера постелили. Окна были целы, и сквозь них лился солнечный свет — тёплый, летний. На подоконнике стоял цветок. Пахло не плесенью, а свежей выпечкой и ландышами — живыми, растущими в саду.

— Что происходит? — голос Ульяны дрогнул.

Она смотрела на диван. Не на остов с ржавыми пружинами — на настоящий диван, обитый тёмно-зелёным бархатом, с вышитыми подушками. На спинке лежала недошитая детская рубашка — маленькая, с вышитым воротом, с воткнутой в ткань иголкой.

В комнате кто-то был. У окна, спиной к ним, стояла женщина в белом платье. Она держала на руках ребёнка — мальчика лет трёх, светловолосого, в матроске. Мальчик смеялся и тянулся пухлыми пальцами к нитке жемчуга на шее матери. Женщина наклонялась к нему, позволяя трогать бусины, и что-то тихо говорила, слов было не разобрать, только интонация: тёплая, ласковая, убаюкивающая.

Вера. Настоящая. Живая.

— Это невозможно, — прошептала Евгения.

Но это было. Ивар стоял ближе всех к двери и видел то, чего не видели остальные. В дальнем углу комнаты, у этажерки с книгами, стоял мужчина в домашней рубахе. Он не двигался — просто смотрел на женщину с ребёнком, и на его лице была такая любовь, такое спокойное, тихое счастье, что у Ивара перехватило горло.

— Они не знают, что мы здесь, — сказал он. — Это их время, не наше.

Глеб сделал шаг вперёд. Половица скрипнула под его ногой — и всё оборвалось.

Женщина у окна обернулась. И это была уже не та Вера, что секунду назад улыбалась ребёнку. Её лицо исказилось — не удивлением, не страхом, а чистой, незамутнённой яростью. Глаза потемнели, губы раздвинулись в беззвучном оскале. Она не спрашивала, кто они и зачем пришли. Она не хотела знать. Они вторглись в её мир, в её воспоминание, в единственное, что у неё осталось, — и она не собиралась это прощать.

Она закричала. Это был не крик боли. Это был крик существа, которое защищает своё. Пронзительный, разрывающий тишину, полный такой силы, что стёкла в окнах дрогнули и пошли трещинами. Мальчик исчез — не растворился, а именно исчез, как будто его выдернули из рук матери. Мужчина у этажерки — тоже. Вера стояла с пустыми руками, и её лицо менялось на глазах. Улыбка превратилась в оскал, черты заострились. Она больше не была молодой женщиной с ребёнком, она становилась тем, чем стала за сто лет одиночества.

Комната начала умирать. Ковёр сгнил в секунду — красный цветок превратился в серую труху. Обивка дивана истлела, обнажив ржавые пружины. Огонь в камине погас, но угли продолжали тлеть, и от них поднималось что-то чёрное, маслянистое, что растекалось по полу, как живое. Окна затянуло паутиной — плотной, серой, похожей на коконы. Цветок на подоконнике стал бурым скелетом. Запах выпечки сменился запахом тлена — сладковатым, приторным, с металлическим оттенком.

А Вера всё кричала. И в этом крике не было слов — только ярость. Ярость матери, у которой украли последнее воспоминание о сыне.

Она подняла руку — и свет погас. Это была не обычная темнота. Она двигалась. Стекалась со всех сторон — с потолка, из-под пола, из-за стен, — густая, влажная, осязаемая. Она касалась лиц мокрыми прикосновениями, забиралась под одежду, тянула за волосы. В ней что-то шевелилось — сгустки, которые пульсировали в такт ударам сердца.