Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 75 – Алан Александр Милн

Каждый из нас писал письма, адресат которых совершенно неверно их истолковывал. Почему? Мы использовали простые, однозначные слова, выражались ясно, на достаточно хорошем английском. Мы были уверены, что пишем дружеское письмо, и были шокированы, узнав, что оно было воспринято с такой горечью и обидой. Почему так могло произойти? Просто потому, что в конверт «не влезли» дух письма и его контекст. Какая-то цитата или семейная шутка могут значить совершенно не то для тех, кто не видит подразумеваемых кавычек; невинная байка может показаться отсылкой к чему-то, о чем автор не имел ни малейшего представления. Слова могут многое сказать, но многое и оставить невысказанным.

Я только что открыл книгу на той главе, о которой говорил – «Вперед, воины Христовы» – и прочитал реалистичное описание войны, завершающееся следующими словами: «Это война. Ни одна Церковь ее не осуждает. Епископы от души одобряют. Уполномоченные капелланы оказывают поддержку участникам боевых действий и следят за тем, чтобы их религиозные потребности не остались без внимания. Что все это значит? Плакать нам или смеяться?»

Описание войны начинается так: «Два государства ведут о чем-то спор. Одно владеет предметом спора, второе претендует на него. Или ни одно не владеет и оба претендуют. Кажется, что обеим сторонам было бы выгодно заполучить этот предмет – и, возможно, это действительно так».

Заканчивается оно так: «Когда стойкость одной из сторон иссякает, правительство победившего государства устраняет первоначальную причину спора, захватывая столько богатств или территории проигравшей стороны, сколько сможет с выгодой для себя переварить».

Чуть позже, в воображаемом перекрестном допросе священника, ему в уста вкладываются следующие слова:

К. «Вы действительно хотите сказать, что готовы к тому, что германская армия пройдет маршем по улицам Лондона, Германия будет диктовать любые унизительные условия, какие только пожелает, наложит контрибуции, совершит аннексии?»

М. «Не готов, то есть не готов покорно мириться ни с чем из перечисленного. Напротив, все это глубоко мне ненавистно. Легко почувствовать себя глубоко униженным такими вещами. Но мы же не начинаем убивать людей, чтобы облегчить или предотвратить это унижение. Откуда у вас взялась столь христианская идея, что хотя человеку следует претерпевать все что угодно, лишь бы не сотворить зла, государство может пойти на любое зло, лишь бы только ничего не претерпевать?»

И дальше:

М. «Понимаете, к чему я клоню? К точке, где заканчивается христианство и начинается патриотизм».

Почему же одно лишь слово «Гитлер» позволяет понять, что я не написал бы и не мог написать то, что написал, если бы знал, что произойдет в 1935–1939 годах? Давайте посмотрим на некоторые слова, которые я все-таки написал.

В первом отрывке: выгода.

Во втором отрывке: богатство.

В третьем отрывке: контрибуции… унижение.

В четвертом отрывке: патриотизм.

Прочитайте книгу еще раз, откройте ее на любой странице, и вы сразу увидите, что она написана до Гитлера. Это обличение войны, какой мы ее знали раньше – войны, в которой участвовали две стороны, потому что обе были согласны с обычаем, по которому «патриотизм» по праву предпочитал войну «унижению» или «оскорблению». Войну эту оправдывали экономическими причинами или потребностью в жизненном пространстве, а за «престиж» стоило убивать. Согласно этому обычаю, если одна страна лишала другую некой материальной выгоды, «честь» требовала, чтобы такая страна понесла (помимо прочего) бесконечно больший материальный ущерб от войны, причем вероятность, что она получит-таки ту небольшую выгоду, в которой когда-то нуждалась, составит пятьдесят на пятьдесят.