Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 28 – Алан Александр Милн

Какие в этом могут быть сомнения? Лично я убежден: пока эти сорок человек будут у власти, любая война между их государствами будет «полностью вне практической политики».

Если эти сорок лидеров ни при каких обстоятельствах не обрекут себя на смерть, то обычай войны будет полностью разоблачен как нелепое надувательство, которым его и так считают многие из нас. Ведь согласно этому обычаю, война есть «биологическая необходимость», «неизбежное проявление человеческой природы», «высшее выражение патриотизма» (над которым даже нет никакой религии), она «накладывает печать благородства на государства», предоставляет возможность «приятной и достойной» смерти (10 000 000 в последней войне), в общем, война – в конечном счете единственный, неизбежный и самый благородный способ урегулирования международных споров. Однако эти сорок человек не могут всерьез разделять ни одно из этих убеждений, поскольку их удерживает от этого такая мелочь, как собственная приятная и достойная смерть среди десяти миллионов других смертей. Война неизбежна? Тогда они не смогут ее предотвратить. Война в человеческой природе? Но они тоже подвержены человеческим импульсам. Война есть высшее проявление патриотизма? Но кто может быть патриотичнее их самих? Итак, если бы они показали (а я думаю, они показали бы), что могут предотвратить даже угрозу войны; если бы они заявили (а я думаю, заявили бы), что патриотизм и мир союзники, а не враги; если бы ради сохранения собственной жизни они не позволили (и я думаю, не позволили бы) десяти миллионам других людей пасть смертью храбрых за родину, то доказали бы ложность всех традиционных взглядов на войну, которые сами же и пропагандировали. Война не могла бы стать менее естественной, менее неизбежной и менее благородной, когда на карту поставлены 10 000 040 жизней, а не 10 000 000.

Следовательно, верить, что войны прекратились бы, если их зачинщиков сделать первыми жертвами, – значит окончательно отказаться от веры в войну и провозгласить себя таким же убежденным пацифистом, как автор этой книги. Если наши правители в состоянии оградить нас от войны, не приглушая священный огонь патриотизма, когда их собственные жизни находились бы в опасности, то они в состоянии предотвратить войну и сейчас, и впредь, и на тысячелетие вперед.

Но Патриот – не столь убежденный пацифист, как автор этой книги. Поэтому он с возмущением заявит, что ни на мгновение не верит, будто войны бы не стало, если те великие мужи станут ее первыми жертвами. Это (клянется он) ничего не изменит. Мистер Уинстон Черчилль (говорит он, приподнимая шляпу) будет столь же воодушевлен ультиматумом, как и раньше; патриотизм Пертинакса разгорится еще ярче; Геринг и Муссолини продолжат восхвалять смерть за родину, а военачальники, оружейные магнаты и владельцы газет с прежним рвением будут готовиться к битве. Мир останется тем же, что и сейчас, и следующий Армагеддон останется не за горами.

Так бы сказал наш Патриот. В этом он поклялся бы, чтобы не предать самого себя.

Но уверен ли он?

Пусть он подумает… подумает еще… и еще. И если это поможет ему думать честно, пусть прежде представит себе еще одну жертву, добавленную к сорока. Самого себя.

Итак. Сорок один человек должны умереть с первым выстрелом войны. Тень войны ложится на Европу. Что делают эти люди? О чем думают?