Книга Кризис Ж, страница 241 – Евгения Батурина

— Да ладно! – не выдержала я. – Геннадий бывал в Нехорошей квартире?!

— А почему вас так это удивляет? – осторожно уточнил Нагинайло. – И почему нехорошей?

Мы с девочками снова переглянулись и решили рассказать Петру Федоровичу все, что знаем. И про разлучницу Марину, и про утерянный портрет, и про то, кем мне приходится словоохотливый Геннадий Николаевич Козлюк.

Нагинайло долго ахал, садился и снова вскакивал, волновался и теребил розовую бабочку на рубашке. Антонина с Марусей тоже много шумели.

— Слушай, а почему же твой папа не сказал тебе ничего про Нехорошую квартиру? – спросила Антонина.

— Сама думаю… Но так-то, что он мог сказать? Я переехала к тебе, он в тот же день переехал в Краснодар. В Нехорошую квартиру не заходил, заходила только мама – ну, когда Зайку унесла. Адрес слышал, но мог его забыть за столько-то лет. Про художника Шишкина я папе и не говорила ничего. Если б тогда, в день новоселья, он нашел парковку, может и рассказал бы, а так…

— Погодите, – дрожа от причастности к сенсации, произнесла Маруся. – А что, если Геннадий Николаевич…

— …знает, где художник мог прятать портрет! – закончил за нее Нагинайло. – Он рассказывал мне немного о квартире. Говорил, что там много потайных дверей, ниш, кладовок. Он в студенческие годы изредка ассистировал Шишкину и работы свои ему показывал. Он ведь тоже рисовал в юности…

— Папа рисовал? – недоверчиво переспросила я.

— Конечно! – хором ответили Петр Федорович и Маруся.

Хм, интересно, значит, Маруся знает, а я нет. Давно у меня не болело в этом месте. Давно я не думала о том, дочь она моему отцу или не дочь. Просто дружила с ней и все, потому что она славная девочка.

— Геннадий Николаевич очень настаивал, чтобы я рисовала, – горячо заговорила Маруся. – Моим родителям все внушал: пусть Маня не бросает это дело, я бросил и жалею. Покупал мне первые профессиональные краски, узнавал про институты, помогал с поступлением. Квартиру вот нашел. Твою. У него, кстати, талант… был, я видела пару его работ. Но что-то не срослось.

Я знаю, что именно не срослось. Мама забеременела, родилась я, и папа стал инженером, мужем и отцом, а не художником. Зато Маруся видела его картины. А еще он покупал ей краски и устраивал в институт.

— А давайте позвоним Геннадию Николаевичу! – торжественно предложил Нагинайло. – У меня сохранился его телефон!

— И у меня! – обрадовалась идее Маруся.

— И у меня, как ни странно. Он же мой отец, – сказала я и поняла, что это прозвучало по-детски, жалко и неуместно.

Антонина моргнула и бросилась спасать положение.

— Давайте лучше досмотрим фильм, – сказала она. – А Геннадию позвоним по скайпу дома. Здесь плохой интернет, я уже пыталась на сообщения отвечать, получается только на каждое второе.

— Как же так, – огорчился Нагинайло, который еще недавно очень настаивал на том, чтобы мы увидели его кино. – Теперь я и не узнаю, чем закончилась эта история…

— Обязательно узнаете, – пообещала я, благодарная Антонине за ее инициативу. – Вы же буквально официальный биограф художника Шишкина (Нагинайло зарделся). Позвоним, все расскажем. Можем подарить музею какие-то вещи из Нехорошей квартиры. Мы там недавно двуспальную кровать нашли… И портрет человека с бородой, сильно, кстати, напоминающего моего отца.