Книга Кризис Ж, страница 240 – Евгения Батурина

— Кхм, – вступила я. – А что, если они не совсем затерялись? Что, если мы, например, знаем, где находится разлучница Марина?

— …и, например, внучка? – добавила Антонина, которая дружила с внучкой Шишкина Майей со студенчества.

— Как вы смотрите на то, чтобы помочь нам раскрыть одну небольшую тайну? – закончила мысль Маруся.

Петр Федорович насторожился, словно Гриша, почуявший сосиски. А услышав слово «тайна», заулыбался с такой силой, что вывеска «Музей Шишкина» просто обязана была от этого вспыхнуть всеми необходимыми буквами.

— Садитесь, пожалуйста, – поторопил нас основатель музея, чуть ослабив бабочку на шее. – Перво-наперво вы должны посмотреть мой фильм!

Петр Федорович исчез в дальней комнате и долго там чем-то гремел. Я думала, он вернется со старинным кинопроектором. Но он всего лишь принес ноутбук – который, однако, был ненамного моложе (или легче) любого кинопроектора. Ноутбук трижды приветствовал нас фирменной мелодией виндоуз, прежде чем действительно загрузился. Потом он долго отказывался «видеть» вставленную Петром Федоровичем флешку, но наконец смилостивился, и на экране возникло название кино: «Николай-негодник: фильм о любви к искусству и не только…» – веселые буквы, шрифт Comic Sans. Следом шли титры: «постановка: Петр Нагинайло», «сценарий: Петр Нагинайло», «кастинг: сама жизнь…». Закадровый текст, прочитанный, естественно, Петром Нагинайло, гласил: «Что важнее – быть творческим человеком или человеком счастливым? Что выбрать, искусство или любовь? Русский живописец ХХ века Николай Шишкин получил и то и другое. Однако многое и потерял – включая единственного сына. Жалел ли он о чем-то? Чтобы это понять, нужно разобраться, каким он был – художник Шишкин Николай Иванович, каков был его характер, каковы стремления и чаяния. Об этом расскажут люди, которые в разное время хорошо его знали…»

Экран драматично затемнился, и мы услышали: «Он очень любил сына, это я точно вам говорю. Не стал бы человек, которому неинтересен собственный ребенок, кормить ораву друзей этого ребенка и рисовать их портреты. Хороший был отец художник Шишкин. И человек, насколько я помню, тоже хороший…» Слова эти кто-то произнес смутно знакомым мне голосом. И не успела я удивиться, как в кадре появился мужчина, чей голос я точно слышала – и слушала с пеленок.

Интервью режиссеру Нагинайло давал мой папа.

«Геннадий Козлюк, инженер, друг семьи» – так папа был оттитрован в фильме. Мы с Антониной и Марусей синхронно наклонились к экрану, прочитали для верности титр, не веря своим глазам, потом уставились друг на друга.

— Что-то не так? – забеспокоился Петр Федорович и нажал на паузу. – Плохо видно?

— Как раз хорошо, – произнесла я. – А откуда вы знаете… инженера Геннадия?

— О, это интересная история! – живо откликнулся Нагинайло. – Фильм я снимал в двенадцатом году, вскоре после смерти Шишкина. Его ближайшие родственники со мной говорить отказались – сын в грубой форме, внучка – вежливо. Объяснила, что с дедом знакома не была, но обещала прислать несколько фотографий по почте. С возвратом, разумеется. Правда, на фото был, опять же, не Николай Иванович, а его сын Вячеслав. В том числе с друзьями. На оборотной стороне одной из них я прочитал имена этих друзей, а потом разыскал некоторых через социальные сети. Вот, Геннадий Николаевич Козлюк как раз ответил на мой призыв, с удовольствием общался. Они с Вячеславом Шишкиным учились вместе в институте, и Геннадий часто бывал в той квартире на Земляном Валу, которая тогда служила художнику мастерской.