Книга Кризис Ж, страница 179 – Евгения Батурина

На кухне, кстати, было чисто. То ли парни не ужинали и не завтракали, то ли проявили сознательность и убрали за собой. К холодильнику была пришпилена магнитной коровой еще одна записка: «Предупреждение: молоко довольно винтажно. Илья». Я достала яйцеварку из коробки, скомкала картон и бросила его в мусорное ведро. В ведре нашла тонну яичной скорлупы и две упаковки от сосисок, забитых целлофановыми шкурками. Ужинали, значит – и завтракали.

Эх, сосиски. Эх, собака Гриша и дедушка Борис Иванович.

Я прислушалась к себе: нет, стыда уже точно нет. И сожаления, в общем, тоже. Вот и отлично – можно выпить кофе без винтажного молока и продолжить длинные праздники – от них осталось два дня и один вечер. Помнишь, ты хотела написать Боре? Может быть, хватит откладывать? Я сунула в кофеварку капсулу, налила воды, нажала кнопку и зашла в комнату за телефоном. Что написать Боре? «Привет»? «Говорят, дела твои не очень. Вот и мои тоже»? «Ты хотел знать, люблю ли я тебя, так вот…»? Я включила телефон. Много сообщений – от родителей из Краснодара, от Антонины из Белграда, от Барбос с улицы Красных Зорь, от Солнечной и Антона из Строгино, от телефонного оператора, банка, косметической сети и магазина спорттоваров.

И от Филиппа – самое верхнее, недавнее: «Прости меня, пожалуйста! Я совсем не morning person, плохо соображал утром и не высыпался неделю. Проснулся сейчас в ужасе: как я мог тебя так отпустить! Еще раз – прости. Должен тебе завтрак (хотелось бы большего, но это на твое усмотрение). Pleeeeeeeeease!» Сообщение сопровождало фото Филиппа с Гришей – и вопрос еще, у кого морда печальнее и сковородничек убедительнее.

Я налила себе кофе, несколько раз перечитала послание Филиппа, выучила его, придумала семь остроумных ответов и написала один: «ок».

Курский вокзал, 10–11 ноября

Ноябрь, чуть вильнув в сторону ухудшения, вроде бы выровнялся, и снова все наладилось. За длинные выходные я еще дважды побывала в гостях у Филиппа на Ленинском и оба раза выводила Гришу гулять утром. Во-первых, Филипп и правда далеко не жаворонок, ранние подъемы давались ему мучительно – я же встаю довольно легко. Во-вторых, я полюбила бродить по полупустому Нескучному саду и здороваться с собаками и их хозяевами. В-третьих, мы подружились с дедушкой Борисом Ивановичем, и их с Гришей сосисочные пиры я честно держала в секрете. А в-четвертых, сам Гриша мне очень нравился: и его живость, и целеустремленность, с которой он знакомился с миром, и готовность благодарить и боготворить любого, кто подарит ему немного ласки (или сосисок). Гриша бесхитростно радовался мне, с восторгом бросался к Борису Ивановичу, едва почуяв его приближение, а Филиппа в прихожей встречал залпами воображаемых фейерверков.

— Он тебя любит, – уверенно изрекла я, когда мы сидели на кухне у Филиппа и завтракали доставленной к порогу кашей с голубикой и тостами с пашотом.

— Это не любовь, это влюбленность, – пошутил Филипп, кивнув в сторону Гриши, который замер у стола в позе фотографирующегося первоклассника. – Причем влюбленность в пашот!

При слове «пашот» первоклассник Гриша с надеждой облизнулся.

— Только не давай ему ничего со стола, – предостерег Филипп. – И так слишком много внимания.