Книга Еще 11 минут радости, страница 91 – Евгения Батурина

За Ермолаевым поехали Дагиров и Алейник, попрепиравшись, чью машину брать. Вернулись часа через два. Грязнющего осунувшегося Петьку с безумными глазами отправили в Митину ванную. Оттуда он вышел какой-то смирный, правильный, мокрые волосы расчёсаны на пробор, как у детсадовца. Набросился на еду. От выпивки отказался. Сначала почти не разговаривал и Галине звонить запретил. Потом немножко отошёл, заулыбался, стал рассказывать о своих приключениях. Вскоре уже откровенно наслаждался тем, как из узника рехаба превращается в гвоздя программы и героя коллектива. Вокруг него на диване, стульях, даже на полу расположилась вторая группа. Все допивали земляничное шампанское, которое Бестужев принёс вместо обычного. Никто не уехал домой.

Я сидела на подоконнике. Слушала Ермолаева вполуха, оглядывала комнату, одногруппников, вспоминала прошлое.

Вот так же мы когда-то заседали у нас в Вознесенском. Сами моложе, еды меньше, алкоголь дешевле, а так – почти то же самое. Бестужева, помнится, послали за сосисками, но он вместо них купил пельмени. Детей ещё не было, и взрослых проблем, и разладов, и разводов, и рехабов. А подоконник был, и я на нём так же сидела. Тогда за окном курил Пушкин, сейчас – Митин сосед снизу, тоже, кстати, Александр. Мы знакомы, жена не разрешает ему дымить дома (хорошо в лес не отправляет), только во дворе… В комнате вдруг становится тихо: на полуфразе замолкает музыка, и Ермолаев молчит, жуёт. Митя подходит к компьютеру, хмурится, двигает мышкой, нажимает на клавиши. Помню, в первый день нашего знакомства он тоже что-то чинил или устанавливал – телевизор, кажется. И тоже был в серой футболке. Как хорошо, что мы снова друзья. И как хорошо, что я снова чувствую себя дома. В этом месте, с этими людьми.

Меня настигает старая новая радость – радость возвращения домой. Она особенно выпуклая, чёткая, осязаемая. У неё есть цвет – серый, как у Митиной футболки, и запах – сигаретного дыма с улицы. На ощупь она горячая и ребристая, как батарея под широким подоконником, на вкус – земляничные пузырьки. А звучит песней Оззи Mama I'm Coming Home: компьютер починился.

И ещё в этой радости точно есть «частичка Бога». То есть, другими словами, – душа.

Так вышло, что две мои близкие подруги, Алейник и Катя Румянцева, исторически недолюбливали друг друга. Это объяснимо: уж очень они разные, до смешного, даже внешне. Одна маленькая брюнетка с прямыми волосами, другая высокая кудрявая блондинка, одна ладная и фигуристая, другая худая до измождённости. Одна стремительная, другая медленная, одна общительная, другая диковатая, у одной на лице написано: «Смотрите на меня!», у другой – «Отойдите от меня». Ну а между ними я, «тот самый народ, который они не поделили».

Они действительно не поделили. Помню первый корпоративный выезд Журнала в Турцию. Нас селили в номере по двое, заранее спросили, кто с кем хочет жить, и, когда Румянцева попыталась вписать свое имя рядом с моим, оказалось, что находчивая Алейник меня уже «забронировала». Кате тогда досталась в соседки странная женщина по имени Бронислава из отдела маркетинга. Она постоянно напевала арии из оперетт, и Румянцева просыпалась под доносящееся из душа жизнерадостное «Карамболина, Карамболетта!», а засыпала под зловещее «Хей-я! О, хей-я!». А ещё им единственным выделили номер с прозрачной стеной в ванной – для молодожёнов и прочих людей без комплексов. Как-то мы с Катей и ещё пятью-семью девушками из редакции решили после моря заглянуть в диковинный номер на экскурсию. Там никого не должно было быть: весь маркетинг репетировал презентацию в бизнес-зале отеля. Но взорам нашим предстала, точно Афродита, Бронислава в пене под душем. В ту минуту она исполняла: «По-омнишь ли ты-ы, как счастье нам улыба-алось!». Мы запомнили на всю жизнь. Вернувшись с тимбилдинга, Бронислава, кстати, сразу уволилась из Журнала – видимо, показала и спела всё, что хотела. А Катя Румянцева с тех пор пыталась заручиться моим согласием жить в поездках только с ней. Чем, естественно, раздражала Алейник.