Книга Еще 11 минут радости, страница 26 – Евгения Батурина

И какая я для неё, к сожалению, маленькая.

Она мне велика, увы. Велика безнадёжно. Не смогу я принять этот щедрый дар. Я ссохлась, скукожилась, сжалась. Слишком давно сижу у реактора. Слишком тщательно прислушиваюсь к волчку. Слишком мало сплю.

Я представила лицо Бестужева, который понимает: ему ничего не показалось. Лицо Ариши, которая узнаёт о том, что сынка Алёшеньку обидели и предали. А у Наташи теперь вместо папы будет не-папа. А мы с Филей больше не пойдём гулять в парк Фили. Нашими знакомыми маршрутами – не пойдём. Это, последнее, отчего-то виделось самым невыносимым…

Куда я от них денусь.

Мою скрюченную высохшую душонку держало только привычное, только рутина. Сил для того, чтобы начинать что-то новое, пусть шестнадцать раз любимое, не было. Поэтому пришлось закончить нашу с Митей историю.

Организм избрал самый простой и понятный для этого способ: отключился.

Я не дала Мите сказать. Уронила голову на его плечо и уснула.

Во сне видела Наташу, она смеялась, и Филю, он бежал к реке. Сквозь туман чувствовала, как меня гладят по волосам. Слышала: «моя родная», «моя девочка», «моя радость». И сама проваливалась в радость – лёгкую, мягкую, прохладную, будто перина из облаков.

У МЕНЯ БЫЛА ЛЮБОВЬ. Большая, настоящая. Может, не вовремя, может, на вырост, но – была. Могла не быть, а была, ясно? Говорят, не всем так везёт.

Проспала я долго, целую минуту. Проснулась отдохнувшей.

Обняла Митю. Сказала ему…

Взяла Филю, отвела домой. И стала ждать, когда из Серпухова вернётся моя семья.

У Аркадия Аверченко есть рассказ «Блины Доди». Мой любимый. Он о том, как пятилетнего мальчика по имени Додя обидели блины. О детском и потому самом искреннем, самом болезненном разочаровании. Дело было так. Мама сказала Доде: «Завтра у нас будут блины». Он обрадовался и стал очень сильно их ждать. Что это такое, не знал, но звучало-то восхитительно. А потом оказалось, блины – круглые, из теста, со сметаной, да ещё и несладкие. Додя расплакался прямо при гостях, и мамины взрослые доводы (давай обрежу, будут четырёхугольные; конечно, тестяные, не бумажные же; можно без сметаны; ну давай сахаром посыплю) не могли восстановить его душевный покой. Мечта разбилась, за волшебным таинственным словом скрывался обидный пшик, и никаким сахаром эту пилюлю было не подсластить. «Додя разочаровался в блинах, как разочаровывается взрослый человек в жизни», – объяснял читателю Аверченко.

У меня тоже были такие блины. Назывались – Ленинград.

Весной 1990 года мама сказала, что летом мы с ней поедем в город Ленинград. На целую неделю. Мне было девять с половиной, бабушка ещё не умерла, Ангелина ещё не родилась, Зоя Ловягина ещё не заявила о себе во весь голос. В общем, ожидания от жизни у меня были довольно высокими, степень неудовлетворённости ею – низкой. К тому же очень я любила слово «Ленинград». Такое красивое! Ле-нин-град. Как будто вальсируешь в большом белом зале или, навальсировавшись, бежишь по белой же, украшенной цветами лестнице, готовая в любой момент продуманно обронить хрустальную туфельку. С Лениным, кстати, город отчего-то не ассоциировался – притом что в 1990 году Владимира Ильича ещё почитали и считали добрым дедушкой, другом всех детей. Зато Ленинград ассоциировался с Маршаком и «человеком рассеянным с улицы Бассейной».