Книга Еще 11 минут радости, страница 152 – Евгения Батурина

Ещё мне поначалу казалось странным, что теперь можно вот так, не таясь, ходить по улицам за руку, сидеть обнявшись на скамейке в парке, в кино или в гостях. Вместе спать и не быть ни перед кем виноватыми. Это будоражило и немного тревожило: что, если получится, как с хобби, которое превратили в работу? Не перестанет ли оно приносить удовольствие?

Не переставало.

Год я беспокоилась из-за того, что Митя далеко, а осенью 2018-го, перед его окончательным возвращением из Гонконга в Москву, начала беспокоиться, что теперь он будет слишком близко. И слишком… реальным. Настоящим 40-летним мужчиной со своим жизненным багажом, набором привычек, убеждений, а не парнем из моих воспоминаний и надежд. Что будет, когда я перестану приходить в восторг от одного только вида его рук и от того, какой он красивый, когда задумывается? Вылезут проблемы, начнётся притирка, обещанная всеми журналами, где мне довелось работать, что-то станет раздражать. Не люблю слово «разочарование»: слишком эмоционально заряженное. Его я и боялась.

Но мы с Митей оказались легко совместимы в быту. Что, если подумать, неудивительно – и в студенчестве, и позже вон сколько времени проводили бок о бок. Меня ничего не шокировало, не напрягало. И Митю вроде бы тоже – хотя он долго жил один (и уж точно без дочери-подростка, которая то рыдает, то хохочет, то роль учит, рыдая и хохоча, то в ванной заседает, забыв о времени). Мы сразу договорились, что переезжать с Сокола, из разноцветной квартиры пока не будем: зачем, если нам троим там удобно, а все друзья либо близко живут, либо работают. Митя вернулся в отдел к Когану, которого очень вдохновила наша история. Он называл себя старым сводником и иногда вечером захаживал на ужин – причём часто сам же его и приносил. Высокий, огромный, Ефим Андреич занимал половину гостиной и почти упирался головой в потолочный глаз из папье-маше, именуемый отныне «оком Когана».

С Митей жилось лучше, чем без него. Естественнее. Будто я долго смотрела чёрно-белый телевизор, а тут подарили цветной. Мы почти не ссорились, не повышали голос и вообще старались делать друг для друга и Наташи что-то хорошее. Годами не было такой возможности, и вот появилась. Никто не разбрасывал носки. Все прибивали полки. Что там ещё из хрестоматийного? Тюбик зубной пасты? Чашка на столе? Полотенце на кровати? Тут тоже без нареканий.

Ну и ни руки мне его не разонравливались, ни задумчивый вид.

Довольно регулярно, на Наташиных мероприятиях или у друзей, мы пересекались с Бестужевым и Дарьей. Они выглядели… стабильно. Даша всё ещё много суетилась, постоянно пребывала в заботах о любимом, то и дело «алёшкала»: «Алёша, хочешь яблочко?», «Алёша, как ты думаешь?». Я знала, что она с удовольствием (или по тщательно скрываемому зову долга) ездит в Серпухов, на дачу, тесно общается с Маргаритой Степановной, а в Филях, куда недавно наконец-то переехала, наводит скрипучую чистоту и беспрестанно готовит. Бестужев слегка поправился, посолиднел, чему способствовала утвердившаяся на лице белая борода, стал постоянно носить очки, приобрёл профессорскую манеру рассказывать истории: тихим голосом мэтра, с уверенностью, что тебя слушают. Всё это ему шло. А ещё он дарил своей девушке кольца и кулоны, она их носила и искренне радовалась. Я подозревала, что вскорости Даша получит самое главное кольцо, но пока Бестужев не спешил с подобными решениями. Ему и так было хорошо. Алёша хотел яблочко.