Книга Еще 11 минут радости, страница 130 – Евгения Батурина

В ряду 24 не оказалось кресла А. Только B и С, две штуки, а у иллюминатора – ничего. Голый пол и дверь аварийного выхода.

Ну, так убедительно вселенная меня ещё не отторгала.

Я полезла за посадочным талоном и одновременно стала искать стюардессу. Сзади напирали: «Проходите, девушка!» Ну, хоть не женщина-мать.

Бортпроводница, строгая, как все её коллеги, взяла мой посадочный, внимательно изучила и вернула, покачивая головой:

— У вас место 18B!

Как это? Я же точно выбирала и оплачивала 24A! И за стойкой мне это недавно подтвердили. Но в посадочном и правда значилось 18B. Я проверила: имя моё, рейс тоже. Сзади уже совсем недобро попросили подвинуться… Я пропустила нескольких человек и, вздохнув, начала непростой путь обратно, по встречке, к 18 ряду.

Багажные полки там были полностью заняты – с них цветными гроздьями свисали чьи-то куртки. Пассажирка у прохода уже расположилась в кресле 18С, освоилась и даже сняла обувь. На месте B лежали её свитер, планшет и очки.

Мне соседка не обрадовалась. Надеялась, наверное, что уже не приду.

— Где вы раньше были, спрашивается, – процедила она, прижимая к себе своё имущество и вдавливаясь в спинку кресла, чтобы меня пропустить.

Много где. Около 24-го ряда была. В очереди. На улице под дождём. В такси, которое не поехало в аэропорт. В председательском кабинете. На скамейке у пруда. В Минводах. В Москве. Замужем. В парке с Филей. В Журнале. В Вознесенском. В детстве.

Я изогнулась, как завзятая акробатка, протиснулась к креслу B и плюхнулась прямо на металлический замок ремня. Изогнулась ещё раз, застегнула ремень, бросила рюкзак на пол, отодвинула его ногой.

Соседка с места С вцепилась левой рукой в наш общий подлокотник. Другой общий подлокотник оккупировал сосед с места А: он сидел в наушниках, смотрел в иллюминатор (исполнял мои мечты). Я почувствовала себя шпротиной в банке – той, что открывала когда-то на Соколе. Захотелось есть. Скорее бы взлететь и получить свой сэндвич с курицей. Правда, не так уж просто с ним управляться, будучи зажатой с двух сторон…

— Ефросинья Александровна? – раздалось над моей головой.

— Д-да, – осторожно призналась я. Что, авиакомпания осознала свою ошибку и специально для меня поставила кресло 24А? Раскладное, например.

— Ефросинья Александровна, – бегло проговорила бортпроводница, – вы заказывали обед, сэндвич с курицей и кофе растворимый со сливками?

Я с готовностью кивнула. Ещё и кофе, точно! Красота.

— К сожалению, Ефросинья Александровна, вашу еду забыли погрузить на борт, – сообщила девушка. – Мы приносим свои извинения.

Проводница стояла, ожидала ответа.

— Ага, – сказала я. – В общем-то, логично.

— Нет, правда простите. – У стюардессы вдруг стало совсем детское лицо, и румянец проступил сквозь густой макияж. – Какой-то день сегодня… Никудышний. И самолёт нам поменяли, и вообще!

Соседка с места С наклонилась ко мне и заботливо, как родная бабушка, сняла длинную чёрную нитку с моей голубой футболки – правой рукой. А левую убрала с подлокотника.

Пока мы взлетали, я думала: за что же вселенная всё-таки отторгает Ефросинью? Выхватывает из-под неё кресла-стулья, напускает тумана, не пускает в Сочи и гостиницы, не показывает море, не даёт работать и есть, разводит – в разных смыслах – с мужчинами.