Книга Дикарка для Альфы, страница 5 – Рая Вельс

Оставлять дочь одну на долгое время отец опасался, поэтому на период его отлучек Нея перебиралась к бабе Аксинье — единственной женщине во всей деревне, которой он доверял без оглядки.

Старуха встретила её тепло, как и всегда: прижала к груди, обдав родным запахом топлёного молока и сушёных трав, и тут же усадила за стол с блюдцем душистого мёда, будто пытаясь сладостью компенсировать недостающие свечи на так и не испечённом именинном торте. За окном густели сумерки, в печи весело пощёлкивали дрова, и под этот уютный гул Нее почти удалось забыть о своем тихо прошедшем празднике.

Темнота накрыла Огнеевку резко и без предупреждения. Баба Аксинья тихонько напевала под нос какую-то бесконечную старинную песню, гремя чугунками, когда в сенях внезапно раздался торопливый стук, и дверь настежь распахнулась.

На пороге, тяжело хватая ртом воздух, замер дядька Фрол. За расстёгнутый воротник ему набился снег, а лицо казалось мертвенно-белым.

— Беда, Аксинья Петровна, — выдохнул он, и Нея, ещё не услышав ни единого слова целиком, вдруг почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев, точно тело узнало раньше разума. — На трассе, у поворота на Стеклянку, машину Андрея Сергеевича снесло в кювет. Гаишники сказали — насмерть. Сразу.

Слова влетали в натопленную избу медленно и тяжело, отказываясь складываться в единый страшный смысл. Нея слышала каждый звук в отдельности, но разум восставал против них.

Отец. Машина. Насмерть.

Это казалось чудовищной ошибкой, бессмысленным набором букв, ведь ещё утром человек с тёплыми, уверенными руками стоял в дверях и смотрел на неё с такой безграничной, пусть и невысказанной любовью.

Баба Аксинья ахнула, всплеснула руками и тяжело опустилась на лавку, прижав ладонь к губам.

А Нея так и осталась стоять посреди комнаты — семнадцатилетняя девчонка, чья тихая, годами бережно хранимая надежда в одно мгновение рассыпалась в прах.

За окном безмолвно валил снег, а в голове Неи билась лишь одна ледяная, окончательная мысль: отныне ей больше некого ждать домой.

После похорон

Андрея Сергеевича хоронили на третий день.

Снег к тому времени перестал казаться зимней сказкой — он валил непрерывно, ровно и равнодушно, будто небо вознамерилось намертво похоронить под собой весь этот забытый край. Деревенский погост ютился на пригорке за старой церковью, и узкую тропу к свежевыкопанной яме мужикам пришлось дважды расчищать лопатами, прежде чем сквозь сугробы удалось пронести гроб.

На прощание собралась едва ли не вся Огнеевка — впрочем, вся она легко уместилась бы на одной ладони. Баба Аксинья на протяжении всей службы крепко сжимала онемевшие пальцы Неи, будто опасалась, что ледяной ветер подхватит девушку и унесёт прочь вслед за снежной круговертью. Батюшка монотонно и привычно отчитывал заупокойную — наверное, далеко не первую за эту суровую зиму. А Нея стояла, неотрывно глядя на отвалы свежей земли вперемешку со снегом, и никак не могла заставить себя осознать: человек, чьё тепло она чувствовала ещё три дня назад, теперь лежит в этой темной ледяной глубине.

За всю службу из её глаз не выкатилось ни единой слезинки. Слёзы заледенели глубоко внутри ещё в ту минуту, когда дядька Фрол переступил порог избы, превратившись в тяжелый, неподвижный ком под сердцем. Когда подошла её очередь бросить прощальную горсть земли, пальцы дрогнули, выронив влажные комья. Нея наклонилась заново — и в это мгновение из-за оврага долетел долгий, тоскливый порыв ветра. Или... ей лишь показалось, что это был не ветер, а далёкий, рвущий душу волчий вой?