Онлайн книга «Любовь княжны Марии»
|
Конюшня, сено на полу, тихий шепот, лунная, светящая в окно и разговоры обо всем вместе и ни о чем толком, недомолвки, молчание… Они понимали друг друга с полуслова, да и молчание было говорящим. Никого более он не понимал и не чувствовал так хорошо, как Мари… Прощание у ворот в ночи и первый робкий поцелуй, когда он посмел коснуться губами только ее щеки — ощущение бархатистой прохладной кожи долго еще жило воспоминанием о несбывшемся. Письма, записки, он хранил их все — в запертой шкатулке, ключ от которой носил на шее, и не показывал никому, но сам иногда перечитывал… Притвор храма, Великий пост, они стоят близко друг к другу, он держит ее за руку. Тихий разговор о том, что осталась всего ночь, и завтра они уже будут вместе. Он провожает ее к выходу и удаляется, чтобы не попасться на глаза племяннику и прислуге — незачем, лишнее… Боль от того, что случилось в то воскресенье, и сейчас словно иголкой колет сердце князя. Он переживал тогда не из-за рухнувших надежд, и не потому, что пришлось подчиниться воле князя Черкасского и отправиться на войну — как человек военный Муравинский привык исполнять приказы — сердце болело за Мари. Он прекрасно понимал, что на княжну обрушится гнев родителей, и от бессилия, от невозможности что-то сделать, как-то помочь любимой страдал невыносимо. Даже сегодня, вспоминая об этом, Константин Михайлович сжал зубы так, что на скулах заходили желваки. Он был зол — больше всего на самого себя, за то, что не предусмотрел, не принял в расчет любопытного мальчика, просто не подумал об этом, окрыленный любовью и тем, как хорошо все складывалось. Но не зря говорят — обману дьявол ворожит: возможно, так было и с ними — за ослушание, за попытку пойти поперек родительской воли отвернулся от них Господь, и все вершилось происками лукавого. Позже, познакомившись с Николаем Шереметьевым в армии, князь Муравинский полюбил его как сына, понял, что глупая мальчишеская выходка тяготит и его. Да, Николай знал, что его наставник и старший друг был тем, кто хотел тайно жениться на его тетке, но они об этом не говорили. Один раз, перед сражением, когда, казалось, никому из них не суждено будет выжить, граф Шереметьев пришел в палатку к Константину Михайловичу и попросил прощения. Он не сказал — за что, лишь одно слово «Простите», добавив потом, что был слишком юн, глуп и не успел еще полюбить. «Бог простит, и я прощаю», — ответил тогда князь. Они обнялись, а на следующий день Николай и в самом деле едва не погиб — раны были очень тяжелыми, и Константин Михайлович боялся за его жизнь и долго молился, хотя не был никогда особо набожным. Он приходил в госпитальную палатку, садился на табурет около кровати Шереметьева, брал Николая за руку и просто сидел, читая про себя молитвы, которые помнил. Граф выжил и выздоровел, дружба стала крепче, о прошлом они больше не говорили… Обида князя Муравинского прошла, растворившись в дружбе, он нашел в себе силы переступить через это, понять проступок, в сущности, ребенка, и не корить его за это, а Мари, Мари, не простила. Князь понял это по разговору, ощутил, как ее обида висит в воздухе, но — смалодушничал, сказав, что любил жену и готов стать Марии Федоровне другом. «Merde, — он резко стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Черта с два я готов стать ей другом. Вот же идиот, болван, дубина стоеросовая. Да как я посмел говорить ей такое? Ей — Мари! И когда? Когда она изливала передо мной душу! — Константин Михайлович потер подбородок и снова скрипнул зубами. — Женщина сказала мне, что любит, и не просто любит, а любила всегда, а я этим своим — имел счастье полюбить жену — плюнул ей в душу. Господи, какой же я осел!» — Муравинский сжал лицо в ладонях и так сидел некоторое время. Потом резко встал, вышел в прихожую, надел шинель и, открыв дверь, спустился на улицу. На Поварской в этот слишком поздний (или уже ранний) час было безлюдно, но на Садовом кипела жизнь. Князь поймал извозчика и, назвав адрес, вскочил в пролетку. «Я напортачил, я и должен исправить. Немедленно»… |