Онлайн книга «Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2»
|
Я иду мимо с лицом человека, который слышит обо всём этом впервые в жизни. Лицо выходит отменное! Я годами отрабатывал его на торговках рыбой, у которых, разумеется, никогда ничего не брал. Ну знаете, такое, с большими глазёнками. Только я выглядел мило, а мужик — будто обделался. Амелия стоит у двери Дитрихова кабинета, прямая, с ладонью на эфесе, и, когда я подхожу, первым делом быстро оглядывает меня с ног до головы. — Он тебя ждёт с шести утра, — говорит она тихо. — Я думал, «с утра» это позже… Я вообще-то отчёт по задержанному пришёл писать. — Отчёт подождёт. Она выдерживает паузу, по которой я понимаю, что дальше будет хуже. Да ну куда вы все… — Он очень злой, — добавляет Амелия, — Я его таким давно не видела. Тц… Если даже у Амелии, у которой голос как табличка «не входить», вылезает слово «очень», то дело дрянь! — Вчера я сказала сержанту, что разбирать будет Церковь, — продолжает она ровно, глядя куда-то мимо моего уха, — Под свою подпись. Помнишь? — Помню, — киваю я. — Вот теперь и разбирают. Она открывает передо мной дверь, придерживает, а сама заходить не собирается и остаётся в коридоре, по эту сторону. А я, между прочим, надеялся хотя бы на живой щит! Но стоило зайти в кабинет, как… я увидел, что всё помещение погружено в Нити Порядка. «Ëёёёёп…», — задрал я глаза, — «Ну всё, мне жопа» Ну, с богом. Надеюсь, он посильнее злого Дитриха будет. Инквизитор стоит спиной к двери у карты Салтмора, и на Канатную набережную воткнута свежая булавка. Булавок на карте в целом и без того хватало, но теперь одна из них записана на… меня. Растём! На столе лежат три бумаги, рапорт сержанта со вчерашнего двора, утренний рапорт жандармов с Канатной и записка на церковном бланке, всего в одну строчку. Третья, самая короткая, нравится мне меньше всех. — Садись, — говорит он, не оборачиваясь. Голос у него спокойный, без единой трещинки. Даже без улыбки! А вы помните, как любил улыбаться Дитрих в самых опасных моментах на допросах? Что будет если он НЕ улыбается… Ну, впрочем, сейчас и узнаем. Дитрих поворачивается, берёт записку и показывает мне, не отдавая. — Это от Штерна, — говорит он, — Одна строка. «Это ваш Послушник вызвал суеты на Канатной?», — он кладёт записку обратно, ровно на то место, где она лежала, — Ваш. То есть мой. Оох, какое же плохое предчувствие… — Вчера утром тебе выдали форму, — начинает он и загибает палец, — Вчера! Церковь выбирала, запереть тебя в келье на три года или дать шанс, и ты выбрал шанс. Под моё имя, — загибает второй, — А ты в первый же день, при всём дворе, при сержанте, при свидетелях, ломаешь руку человеку. Человеку, с которым у тебя спор за барьерный рынок. И в ту же ночь этот человек… пропадает? — загибает третий, — М-м, совпадения, не так ли? Спорить не с чем… — Охранники говорят бесы. Тигр. Звери! — Дитрих произносит это так, будто пробует на зуб, — Хорошо, пусть звери. Только звери, Эшкрофт, когда рвут человека, оставляют кровь. Клочья. Сапоги. А там ничего… НИ капли. Я сижу тихо, но уши, человеческие и неподвижные, всё равно пытаются прижаться к голове! Дитрих упирается ладонями в стол. — Знаешь, где я последний раз видел, чтобы человек пропадал вместе с сапогами вот так резко и без следов, известных Инквизиции? В особняке Беатрис, когда твой Пределе его сожрал! |