Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 57 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Кто сказал, что мы будем кричать?

— Я в этой семье третий год, — ответила Софья. И это, надо признать, был ответ.

Утром отряд вышел на владимирскую дорогу.

Войско он догнал на второй день, совсем недалеко от Владимира. И разъезд перехватил их за версту от лагеря. Десяток конных, старший был седобородый воин, с копьём поперёк седла.

— Кто такие?

— Григорий Строганов. К князю.

Седобородый вгляделся и улыбнулся.

— Строганов… Отец воеводы, стало быть. Прошу, боярин, за мной, проводим.

Лагерь встал у реки. Телеги выставили кольцом, костры до самой опушки, а в центре княжий шатёр со стягом Бледных. Издали смотрелось грозно. Подъезжая ближе, Григорий пригляделся и покачал головой. У половины кольчуги дедовские, тронутые ржой (ржавчиной), копья будто из сарая, где их держали от волков. Старики сидели у костров прямо, по-строевому. И, разумеется, когда они въехали в лагерь, на них стали таращиться.

Ратмир окинул лагерь одним взглядом и вполголоса подвёл итог.

— Обоза недели на три. Дальше по деревням озоровать начнут.

На что Григорий кивнул.

Бледный вышел из шатра и крепко обнял Григория. Вблизи стало видно глаза воспалённые, седины прибавилось, а щеку дёргает.

— Григорий! Ну наконец-то. Идём в шатёр, расскажешь всё.

В шатёр Григорий взял с собой Ратмира и Воислава. На что князь махнул рукой, мол, пусть.

— Сколько сабель ведёт Дмитрий? Когда подойдёт?

— Он не подойдёт, — сказал Григорий. — Он остался брать Казань.

Тут же стало тихо. А Бледный начал наливаться краской.

— Он прислал письмо, — Григорий вынул свиток и положил на стол.

Князь сорвал печать и стал читать. Григорий знал содержимое письма, потому как Дмитрий писал его при нём.

'Андрей Фёдорович.

Твоё горе — моё горе. Алёна была моей женой. Ребёнок, которого она носила, был моим сыном. Так что не думай, что я пишу это с холодной головой. Голова у меня сейчас какая угодно, только не холодная.

Остановись. Мятеж… это не выход. Поведёшь полки на Москву и сделаешь за наших врагов их работу, и они поднимут чаши за твоё здоровье. Кто-то очень постарался, чтобы мы вцепились друг другу в глотки. Я пока не знаю кто.

Я возьму Казань и вернусь. И найду того, кто это сделал. СЛОВО ДАЮ! Виновные ответят, кем бы они ни оказались. Повторю, чтобы ты понял правильно. Кем бы ни оказались, Андрей Фёдорович.

Прошу об одном. Забери детей к себе и сбереги. Кроме тебя, доверить их мне некому.

Дмитрий'.

Бледный прочёл. Потом ещё раз. Потом положил свиток на стол. После чего желваки заиграли на его лице.

— Остановись, — повторил он негромко… и сорвался: — ОСТАНОВИСЬ⁈ Мою дочь убили на её собственном крыльце! Брюхатую! А зять пишет мне про благоразумие! Он там ханства воюет, славу куёт, а я, значит, сиди и жди, пока меня, моих родных… — он задохнулся, стукнул кулаком по столу. — Пять тысяч я поднял! ПЯТЬ! Стариков из деревень вынул, мальчишек от сохи оторвал! Думаешь, мне это в радость? Думаешь, я не знаю, что у Москвы пушки, которые отлили пока Дмитрий в походе? КОНЕЧНО, ЗНАЮ! А что мне остаётся, Григорий? Утереться и молчать?

Григорий слушал молча. Слушал долго… пока наконец-то Бледный не замолчал.

— Всё сказал? — спросил Григорий. — Тогда послушай меня. Я человек простой, говорю, как умею. Мой сын начинал в кузне, мехи качал. Теперь под его рукой пятьдесят тысяч войска, и ханы просят у него мира. Добился он этого не саблей. Он сперва думает, потом рубит. Чего и тебе желаю, князь.