Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 63 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я шёл среди бояр, не впереди и не сзади. Рядом Лёва, Глав. Ратмир с курмышскими стоял вдоль пути.

Наконец мы остановились. Ощера, Бельский, Холмский и Шуйский, после того как поставили домовину у собора, встали в двух шагах от Ивана.

В Архангельском соборе уже стояла рака (гробница): белокаменная, только что вытесанная, у южной стены, в ряду с прежними князьями. Домовину поставили перед ней на помост. Варлаам служил сам, и голос его в этом соборе, где под каменными плитами лежали Калита, Донской и все, кто был между ними и Иваном Васильевичем, звучал негромко.

— Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего…

Хор подхватил. Дым кадила потянулся к сводам.

Иван стоял у самой домовины, справа. Мария с Анной слева. Митрополит в изголовье. Дальше полукругом стояли князья и бояре. А я встал у столпа, чуть в стороне, и то, что я делал это нарочно, поняли все.

И вот тогда на нас начали смотреть.

Не в лицо, разумеется. Так не смотрит никто. Взгляд мазнёт по тебе, а ты уже знаешь, что тебя разглядели. Тверские бояре не смотрели вовсе, они стояли и глядели на своего мёртвого князя, и это было хуже всего. Боярыни за спинами мужей перешёптывались через плат. Одна старуха — я её не знал, но кафтан на муже был добрый, из думных, — когда Мария повернулась поклониться Варлааму, быстро перекрестилась. Так крестятся, когда мимо проходит что-то нечистое.

Мария не увидела… или сделала вид.

Молодые смотрели иначе. Двое парней из шуйских дружинников у дверей глядели на меня с открытым любопытством, а один ткнул другого локтем. Ильдар… ну, Ильдар смотрел так, как смотрел бы всякий парень его лет, который вдруг узнал, что взрослые тоже люди. Ива, стоявшая при Иване, повернула голову и нашла меня глазами, и в её взгляде было простое: «держись, братец». Я чуть заметно кивнул.

А Иван на меня не посмотрел ни разу.

Служба шла долго, как и положено по князю. Потом домовину опустили в раку, и Варлаам бросил первую горсть земли, а за ним Иван, потом Мария, потом Анна… Анна при этом едва не осела, но сестра удержала её за плечи. Мария же за всю службу не проронила ни слезинки. Стояла бледная, губы сжаты, и держала сестру. Каменотёсы задвинули плиту, и скрежет камня о камень прошёл по собору от стены до стены. Тверские опустились на колени всей свитой, прямо на каменный пол, и стояли так, пока пел хор.

Последним от раки отошёл старик из тверской свиты. Седой, в кафтане, который знавал лучшие годы. Он положил ладонь на плиту и держал её там долго, потом что-то сказал камню, одними губами, и отошёл.

Я перекрестился в последний раз и вышел из собора одним из первых.

На паперти было светло и тепло, и после кадильного дыма голова слегка кружилась. Двор Кремля был полон народу. Стража, дворня, посадские, которых пустили проститься.

После похорон я собрал вещи. Правда собирать было немного. Когда я отправлялся вызволять мастеров вещей с собой почти не брал. Кое-что, конечно, привезли с моего московского подворья. И, когда Ратмир прислал двоих, я им передал всего два небольших мешка, которые они погрузили на вьючную лошадь. С Марией я не прощался, об этом мы с ней договорились с ночи.

Кстати, Лёву я отправил домой.

Три года его не было. Три года Авдотья считала дни, а дети росли без отца. Он сидел бы со мной в Москве, если бы я просил, и ни разу не заикнулся. Но я велел иное. С ним ушли пятьдесят сабель из моей сотни, до Александрийска.