Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 65 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Ну? — спросил я, спрыгивая с седла. — Что в Москве говорят?

Глав не стал переспрашивать, о чём. Мы пошли к дому, и он рассказывал на ходу.

— Говорят много. Мои люди сейчас ходят повсюду… по торгу, по кабакам, по банным дням, по церковным папертям. — Я кивнул, и он продолжил. — Первым делом, что ты убил Тверского… это со вчерашнего утра, и уже стихает, потому что все знают про Окула. Сейчас я приказал рассказывать всем, что ты не убивал, а зарезали бояре. Также откуда-то призывы, что тебя следует отправить на плаху, а княгиню в монастырь. Я ищу откуда они исходят, но их немного и навредить нам не должны. — Я нахмурился. Такие слухи были опасны сами по себе. Но Глав дал понять, что это единичные случаи, и что он держит руку на пульсе. Так что я кивнул, чтобы он продолжал. — Третьим…

Он помолчал.

— Третьим, Дмитрий, идёт срам. Что Великая княгиня блудница, спит с безродным, мужа забыла, и что сына её, Ивана, ты вскоре изведёшь. Что ты её приворожил… это старая песня про колдовство, её просто вспомнили и подновили. Что митрополит вас покрывает. Бабы у колодцев плюются. Старики в бородах ворчат, что при Василии Васильевиче такого не было. Купцы половчее… те помалкивают, ждут, куда повернёт.

— Всё?

— Нет, — Глав чуть повернул голову. — Есть и другое. Молодёжь говорит иначе.

— Как?

— Дружинные парни, посадские, дворянские дети из тех, что помоложе, купеческие сыновья, они говорят так. Воевода Ахмата убил. Казань взял. Новгород взял. Ливонцев бил, из ямы половину Руси вытащил… и раз такой человек с княгиней, так это она себе лучшего выбрала, а не худшего. Что лучше свой Строганов в Кремле, чем литовский князь, которого сватали. Что Великий князь при таком отчиме шведа с немцами не побоится. У Никольских ворот один парень при мне сказал: «А ежели б она за Олельковича пошла, вы бы тоже плевались?» И ему никто не ответил. А ещё в кабаке у Мин девки пели… — он усмехнулся уголком рта, — песенку. Про воеводу и княгиню. Не срамную. Я не запомнил, но за столом в голос подпевали.

— Песенку… — повторил я.

— Так в основном молодёжь.

Я шёл и переваривал. Срам меня не удивил, к нему я был готов ещё с той секунды, когда Мария при боярах открыла рот. А вот песенка… песенка была новостью. Слух живёт, пока его пересказывают, а песню поют, и поют её не потому, что велели, а потому, что понравилась. Если девки в кабаке у Мин подпевали в голос, значит, в этой истории народ разглядел что-то, кроме срама. Воевода и княгиня. Как в сказке… из тех, которые я сам рассказывал детям по вечерам. Это было неожиданно и, пожалуй, полезно. Молодые становятся старыми, а старые… старые уходят.

— Ещё одно, — сказал Глав. — Про Ивана. Говорят, что Великий князь на тебя зол и тебя от себя отослал. Об этом дворня шепчет, а с дворни на посад ушло.

— Это правда.

— Знаю. Раз князь тебя отослал, стало быть, ты у него в опале, а раз в опале… значит, можно.

— Что можно?

— Всё, — ответил Глав просто. — Языком трепать. Ждать, что тебя уберут. Мыслить, кто следующий воевода. Такие слухи, боярин… это как первый снег для волков. По нему видно, куда идти.

Мы поднялись на крыльцо. В доме было прибрано и пусто… детей в Москве не было, они с Оленой в Александрийске, и от этого мне не хотелось засиживаться здесь.