Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 66 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Тем временем на стол поставили тарелки. Хлеб, холодная говядина, квас, пирог с рыбой.

Глав сел напротив.

Он дорассказывал за едой. Про то, что в трактирах у Мин люди ждут казни, как ярмарки. Что тверские бояре из свиты покойного пьют в посольской слободе и ругаются на Москву за то, что князя их погубили. Что Сулейман-бек сидит тихо, но его люди ходят по торгу и слушают.

Я жевал и думал. Мятежники в порубе, родня их под замком, и вся эта родня сейчас сидит по клетям, перепуганная, злая, и переговаривается между собой о том, чего нам с Холмским ни на какой дыбе не вытянуть.

Дыба заставляет говорить то, что хочет услышать палач. Соседняя лавка — заставляет говорить правду.

— Глав, — сказал я, отодвигая миску. — Нужно подсадить своих людей к родне мятежников. К тем, что Шуйский взял.

Он поднял глаз.

— Как?

— Просто. Поруб переполнен: тридцать бояр да их слуги. Места нет, потому вновь схваченных сажают, куда придётся. К родне, в те же клети. Ещё один боярский сын, взятый за длинный язык. Ещё один слуга, что не так посмотрел на стражу. Их приведут, бросят к остальным, и они там будут сидеть и слушать. Молчать, когда надо, и спрашивать, когда можно.

Глав помолчал, обдумывая.

— А кто ж их туда пропустит?

— Ты сначала людей найди, — ответил я. — Таких, что за своих сойдут. Чтобы речь была боярская, если к боярам, и холопская, если к слугам. Чтобы не выдал себя, когда его ночью в цепях пнут под рёбра. Чтобы умел слушать и задавать правильные вопросы… не «кто заговорщик», а «серебро-то где схоронил, а то придут описывать». Такие есть?

— Есть, — сказал он после паузы. — Двое точно… одного надо подумать.

— Вот и думай. Их должны привести битыми. С разбитой губой, в рваном кафтане, чтобы стража на глазах у сидельцев пнула под зад. Пусть один сутки молчит и злится в угол, а к нему сами полезут с расспросами. В клети всякий новый человек, это событие. А второй пусть плачет и просит передать весточку домой. Плачущему верят больше, чем злому.

— Сделаю.

Я отпил кваса, продолжил.

— Спрашивать надо не в лоб. Пусть говорят про своё. Про то, что придут описывать дворы, и куда серебро прятать. Кто из думных обещал заступиться и не заступился, кому писали в Тверь и в Литву. Бояре в цепях, Глав, любят вспоминать, кто им должен… а мне это и нужно.

— Понял.

— А с порубом ничего сложного нет. Поговоришь с Ратмиром, он сотник кремлёвской стражи, и кто в какую клеть попадает, решает он. И всё в Кремле устроит. Приведёт кого надо, куда надо, и ни одна собака не спросит.

Глав кивнул. Один раз, коротко, и мне этого хватило.

— Спать, — сказал я. — Завтра с утра у меня Сулейман-бек, а к ночи, если Бог даст, поруб.

— Бог даст, — согласился Глав, поднимаясь.

Мы разошлись по своим комнатам.

Тем же вечером я отправил в посольский приказ дружинника с грамоткой. Мол, боярин Строганов кланяется Сулейман-беку и просит пожаловать к нему на подворье завтра поутру для беседы, которую бек столь терпеливо ждал.

Дружинник вернулся через час. Бек будет.

Я лёг, не раздеваясь, и какое-то время лежал, слушая, как по двору ходит караул. В Александрийске в эту пору Олена уже задувала бы свечу, или Анфиса с Анютой просили бы ещё одну сказку…

Я закрыл глаза и не помню, когда уснул.

С утра стряпуха и двое холопов сбились с ног. Я велел накрыть в большой горнице, и накрыть так, чтобы восточный человек понял, что его ждали и о его вере помнили. Никакой свинины. Никакого вина на виду — кувшин стоял в соседней клети на случай, если бек сам заведёт об этом речь, как бывало. Баранина, зажаренная целыми кусками на углях, ещё шипела на блюде. Осетрина отварная, белая, с хреном. Каша из сарацинского пшена, которое Мин добывала для трактиров через астраханских купцов и которое здесь стоило, как перец. Пироги с рыбой, пироги с ягодой. Мёд в сотах. Орехи, изюм, сушёные абрикосы — это из прошлогодних даров самого бека, и я не без умысла поставил их на стол. Пить подали сбитень, квас, брусничную воду и просто холодную с погреба.