Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 60 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Так, мне казалось, будет честнее. Конечно же, правильнее вообще было объясниться с глазу на глаз, но я сейчас не мог покинуть Москву.

Я думал, эту тему обойдут сегодня, но не тут-то было.

— Ну а теперь о главном, — сказала Мария, и в голосе не было ни капли смущения. — О нас с Дмитрием Григорьевичем знает весь Кремль и Москва. Я не о том, чтобы это спрятать… поздно прятать. Я о том, что с этим делать. Говорите всё, что думаете. Владыко. Василий Иванович. И ты, Дмитрий.

Она обвела нас взглядом, и я мысленно снял перед ней шапку. Другая бы плакала в подушку и молилась, а эта собрала совет и поставила вопрос ребром, будто речь шла о недоимках по Костроме.

Первым заговорил Ощера.

— Слух бьют слухом, матушка. Пустить другой, погромче. О том, как князя Тверского зарезали бояре, чтобы Строганова на плаху отправить, а следом и тебя от сына отодвинуть. Об этом и так знают, но на мой взгляд стоит специально подогреть именно этот слух. Народ любит, когда злодей выявлен и кровь на нём видна. — И, сделав паузу, добавил: — Ну и крикунов на торгу выпороть парочку, так сказать, для порядка.

— Выпоротый молчит, — сказал я. — А десять других шепчут ещё тише и злее. Порка не поможет, Василий Иванович.

— Тогда что поможет?

— Когда голова Шестуна покатится по помосту, каждый в этом городе усвоит, что великих князей на Руси режут за крамолу, а не за постель. Пусть боятся. Страх память отшибает лучше вина.

Мария кивнула, но по ней было видно — этого ей мало. Она повернулась к Варлааму.

Митрополит долго молчал. Потом снял руки с посоха и положил на стол.

— Я скажу так, как думаю, дочь моя. А ты не серчай.

— Говори.

— Грех у вас есть. Обоим известный, при боярах объявленный. Спрятать его уже не выйдет, а вот забрать у бояр из рук… можно. Пока грех не судим, каждый вправе его судить. Всякий боярин будет тыкать в него пальцем и звать себя защитником чести. А судить надлежит церкви. Так я его и рассужу, — он поднял палец. — Открыто… при народе объявлю епитимью на обоих. Поклоны, пост, молитвенное правило, вклад на храм, всё как положено. Об этом я объявлю на грядущей службе. И с амвона я скажу вот что: грех судим церковью и ей же отпущен, а кто после того берётся судить, тот через голову церкви лезет и на неё руку поднимает.

— И бояре умолкнут? — с сомнением спросил Ощера.

— Бояре не умолкнут никогда, — спокойно ответил Варлаам. — Но одно дело шептать про блуд, и совсем иное шептать против митрополита. Первое безнаказанно. Второе… я найду, как спросить. Настоятелям в Москве велю проповеди читать про осуждение. Про то, что судящий ближнего судит Господа. А кто на исповеди с этим придёт — получит епитимью за осуждение своих правителей. Не за то, что видел, за то, что судил. Думаю, это должно подействовать.

Он перевёл дух и продолжил.

— Это раз. Второе. Великой княгине надобно на богомолье. В Троицу, ко гробу преподобного. По брату панихиду отслужить, вклад дать щедрый, у раки преподобного постоять, поговеть* седмицу. Чтобы весь народ видел вдову в чёрном, а не то, что бояре ему рассказывают. Люди верят глазам.

(Поговеть — значит провести какое‑то время в говении, то есть в особом духовном и телесном воздержании ради подготовки к исповеди и причастию).

— Съезжу, — сказала Мария.