Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 112 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Он бросил арбалет и кинулся к ней.

Ива отбивалась, как дикая кошка. Сначала тянулась к колчану, потом вырывалась, потом бросила лук и вцепилась ему ногтями в лицо. Он поймал её за руки, а она всё рвалась и кричала мне: «Дима! Дима!»

Тогда он коротко ударил её кулаком в челюсть. Ива обмякла. Он закинул её себе на плечо и побежал вглубь леса, туда, где ели стояли гуще.

Один татарин рванул следом. Я метнул в него нож правой рукой, как когда-то учил Глав. Нож вошёл ему под лопатку, татарин споткнулся и ткнулся лицом в снег, а парень с Ивой на плече пропал за елями.

На этом я запретил себе о ней думать. Иначе меня убили бы прямо сейчас.

Нас осталось трое. А через секунду курмышского, что сидел с пробитой ногой, зарубили.

Татары смеялись, чувствуя своё превосходство. Переговаривались, показывая на меня клинками. Они могли застрелить меня, но решили сойтись в ближнем бою.

Я рубился, и сколько это длилось, сказать не могу. Снег вокруг был красный, куда ни глянь. Удары я принимал на клинок, и пока сталь звенела я понимал, что жив.

Потом вдруг стало тихо.

Я стоял один, прижавшись спиной к сосне. Мои воины пали. А враги стояли вокруг, шагах в десяти, и было их много. На меня никто не шёл, просто стояли и смотрели.

Из полукруга вышел воин в шитом халате.

Лет тридцати, запомнились только чёрные усы, злые глаза. Он шёл ко мне по снегу, высоко поднимая колени, саблю держал опущенной и на ходу что-то сказал по-татарски. Слов я не понял, но по голосу было ясно, что он объявляет поединок.

Из-за спин заорал хриплый старый голос, но молодой даже не оглянулся.

Он ударил первым, сверху наискось, и я принял. Лезвия сошлись, и я сразу понял, что это опасный противник.

Напролом он не лез. Бил, отскакивал, бил снизу и снова уходил. Снег ему не мешал, будто он в нём вырос. Каждый удар он пускал под новым углом, и каждый я ловил на пядь позже, чем следовало.

Будь у меня обе руки, я бы его взял, и я это ясно видел. Быстрый он был, но я угадывал, куда он пойдёт, на удар раньше него. На замахе слева он раскрывался, а когда бил снизу, ронял локоть. В другой день я вошёл бы в эту дыру и закончил дело.

Сегодня левая рука висела плетью, нога подгибалась, и каждый мой замах дёргал рану в плече так, что глаза заливало слезами.

Он это тоже заметил.

И стал бить слева, где я закрыться не мог. Я разворачивался всем корпусом и парировал.

А потом он сделал то, чего я от него не ждал.

Носком сапога зачерпнул снег и швырнул мне в лицо.

Песком было бы хуже, но и снега хватило, глаза залепило намертво. Я отмахнулся саблей вслепую и почувствовал, как лезвие за что-то зацепило, и услышал, как он зашипел. Я проморгался…

Рукав халата у него был распорот, из-под ткани проступала кровь. Царапина неглубокая, однако улыбаться он перестал.

Он пошёл снова, теперь со злостью, напирая и забыв про свой локоть. На этом я его и поймал.

Он рубанул сверху, я принял и отводить не стал, а повёл клинком по его клинку вниз, к самой рукояти, и толкнул. Его сабля ушла вбок вместе с рукой, и он раскрылся весь, грудь и шея оказались прямо передо мной.

Я уже поднял руку. Уже видел, куда пойдёт лезвие — между воротом кольчуги и краем шлема, наискось в горло…

Как в правую руку что-то ударило.

Ударило выше локтя, и только подняв взгляд я понял, что это стрела. Сабля выпала, воткнувшись в снег острием, и так и торчала там, покачиваясь.