Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 114 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Дим, ты чего? — спросил Петрович. — Плохо тебе, что ли?

Я не мог выдавить ни слова и только держался за маховик.

Тут мне пришло в голову, что сном могли оказаться как раз эти тринадцать лет в пятнадцатом веке. Такое вполне мог увидеть человек, которого придавило плитой в рухнувшем цехе, пока спасатели разбирали завал. Сейчас я очнусь, увижу над собой белый больничный потолок, и рядом будет сидеть мама.

Меня накрыл медленный липкий страх. Я стоял у станка, не понимая, какая из двух жизней настоящая, и мне хотелось опуститься прямо на бетонный пол.

Тем временем Петрович ждал ответа.

Потом я вспомнил маму. Она любила сидеть в халате на кухне и смотреть в окно, держа в руке остывающую чашку.

Если я откажусь брать заказ и выходить на вторую смену, то останусь здесь… в будущем.

От горечи я застонал. Это был сложный выбор. Маму я любил… вернее люблю.

— «Прости!» — попытался я мысленно представить маму и сказать ей это вслух.

Уверен, будь у меня возможность рассказать ей, что мне пришлось пройти, чего достигнуть и приобрести. Рассказать про детей… она бы сама сказала, что мне лучше остаться в прошлом.

Петрович ещё что-то говорил под гул станка, и стружка продолжала виться над резцом.

А я начал открывать глаза.

* * *

— Что, очнулся, шайтан? — раздалось над самым ухом.

Я открыл глаза и увидел над собой серое полотно, натянутое на жерди. По нему бегали отсветы огня, но не они занимали меня, а боль во всём теле.

Я лежал на боку на жёсткой подстилке, накрытый овчиной. Справа в яме горел небольшой костёр, дым от него уходил в щель между полотнищами, а вокруг огня сидели люди. Сначала я насчитал шестерых, потом заметил седьмого.

Мурза Тимербек сидел ближе всех и неторопливо что-то жевал.

Молодой воин, с которым я рубился в лесу, устроился возле него, и под подшитым рукавом его халата белела повязка. Он тоже глядел на меня.

Стоило мне шевельнуться, как тело отозвалось так, будто по нему проехали телегой. Левое плечо, куда вошла первая стрела, дёрнуло до самой кости, правую руку выше локтя жгло, но сильнее всего горело бедро.

Стиснув зубы, я опустился обратно.

— Твои раны, — сказал Тимербек, коверкая слова, — перевязаны. Лекарство положили. Бараний жир с золой и тысячелистник. У нас так делают, чтобы рана не гнила.

Я кивнул, потому что говорить пока не хотелось.

О жире с золой я знал. Щёлочь в золе подсушивает рану и держит грязь, жир не даёт повязке присохнуть, а тысячелистник унимает кровь. Худо-бедно это средство лечило людей лет пятьсот до меня и прослужит ещё столько же. До моих швов и спирта ему далеко, но лучше уж оно, чем ничего.

Полог откинулся, и внутрь залез ещё один. Молодой воин, в драном халате, с чашкой в руках. Он поклонился обоим мурзам, потом повернулся ко мне и присел рядом.

— Пей, — сказал он по-русски. — Полынь и мак. Боль уйдёт. Не вся, но уйдёт.

Я выпил. Горько было так, что свело челюсть, но я всё проглотил и закашлялся, отчего боль ушла в плечо.

— А ты сильный воин, — сказал он, забирая чашку. — С такими ранами живут недолго. Но тебе повезло… начался буран. И у тебя появилось время отлежаться. А иначе сдох бы в дороге.

— Буран, — повторил я.

— Третий день метёт. Мы стоим.

Я посмотрел на Тимербека.

— Сколько я был без памяти?

— Три дня, — сказал он. — После того, как тебя взяли.