Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 111 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Один из курмышских, я его знал, Степан, из тех, кто отбивался на моём подворье, когда убивали Алёну, вдруг встал во весь рост.

В руке у него был чугунный шар и он держал его над огнивом, и я видел, как задымил фитиль.

— Ложись! — крикнул он. — Граната!

Мы легли.

Даже наверху было слышно, как осколки щёлкают по кольчугам, а следом поднялся крик. Потом я разглядел, что трое так и остались лежать на надуве рядом друг с другом, а ещё двое спускались с обрыва вниз и выли.

Степан уже держал вторую, с подожжённым фитилём. Выпрямился во весь рост и замахнулся…

Стрела вошла ему в грудь.

Прилетела она снизу, с реки. Степана качнуло, рука с гранатой опустилась, и он уставился на неё, на дымящий фитиль, и по его лицу я увидел, что он всё понял.

— Брось! — заорал я. — Брось её!

Он хотел бросить, но пальцы не разжались. Я видал такое у раненых: от боли мышцу сводит, и рука живёт отдельно от головы. Степан повалился вперёд, лицом в снег, и накрыл гранату грудью.

Рвануло… снег вокруг взлетел, а тело подкинуло на пядь и из-под него во все стороны разлетелась кровь.

Ива вскрикнула, но быстро взяла себя в руки и снова потянула стрелу из колчана.

Внизу, видно, поняли, что в лоб им тут не пройти, и лезть перестали.

Первые в обход вылезли через минуту. Не справа, а слева, откуда я не ждал. Шагах в пятидесяти, из-за елей, сразу трое, с саблями наголо, бегом, проваливаясь в снег до колен.

Курмышский, который стоял ближе, выстрелил. Один упал. Двое добежали.

И началось то, чего я боялся.

Ближний бой в лесу, по пояс в снегу, где ни шагнуть, ни отскочить, где сабля цепляется за ветки, и всё решают первые два удара. Курмышского срубили. Я видел, как татарин, который его срубил, начал разворачиваться ко мне.

Я достал саблю правой рукой.

Он ударил сверху, я принял, отвёл, шагнул… и увяз. Благо, он тоже увяз. Мы стояли друг против друга по колено в снегу и рубились, как рубятся два мужика, которых поставили в бочку. Он был неплох. Я был лучше, но рану при каждом взмахе дергало так, что перед глазами вспыхивало.

Достал я его на четвёртом ударе. Снизу, в бедро, потом сверху в лицо.

Второго снял болтом курмышский. Так сказать, помог мне.

Потом полезли ещё. Со всех сторон уже. Из-за елей, по гребню, снизу. Их было много, и они уже не бежали скопом, они шли осторожно, от ствола к стволу, и сближались.

Я огляделся.

Нас оставалось… я сосчитал. Я, Ива и четверо курмышских. Один из них раненый, сидел и стрелял из арбалета, взводя его ногой.

Шестеро. Из двадцати четырёх.

— Ива, — сказал я. — Уходи.

— Нет.

— Ива! В лес! Глубже! Бери Барса и…

— Нет!

Она стреляла. Колчан у неё был почти пуст. Я видел.

Стрела ударила меня в ногу.

В левую, в бедро, снаружи, выше колена,

— Аааа, — заричал я, и сел в снег. Не знаю откуда взялись силы, но я, опираясь на саблю, поднялся. Нога держала, плохо, но держала.

Они подошли уже шагов на двадцать и стояли полукругом. Лица я видел хорошо — чёрные от степного ветра, а под халатами у всех были кольчуги. Один среди них выделялся. Наборный шлем, халат с шитьём, кольчуга хорошей работы и молодое лицо. Саблю он держал опущенной и смотрел только на меня, на остальных даже не косился.

— Ты! — крикнул я курмышскому, что стоял ближе всех. Парень был здоровый, молодой, а имени его я, как ни силился, вспомнить не мог. — Спасай Иву! Уводи её!