Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 97 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я слушал и думал о своём. Зацепились мысли на словах «нарожают ещё»!

В моём веке я читал про это в учебниках, и там всё выглядело просто. Верх всегда смотрел на низ как на людей второго сорта. Мужик — это соха и подать. Солдат — это клинок, и сколько их легло записывали в столбик, как мешки с овсом. Через три с половиной столетия после этого вечера молодые офицеры дойдут до Парижа, увидят, как там живут, вернутся и будут ждать перемен. Перемен они не дождутся и выйдут на площадь, и пятерых из них повесят (Декабристское восстание). А ещё через девяносто лет всё это кончится революцией, и страна умоется кровью на три поколения вперёд.

Тесть сам так не думал, он это сказал прямо, и дружинников своих знал по именам. Только он сам и признал, что он такой один. И если это мышление не менять, Русь хлебнёт крови, и я примерно знал сколько.

— «Вот это и надо ломать, — подумал я. — Только не сегодня и не за этим столом».

— И что же делать? — спросил я у тестя.

— Ну уж точно не ссориться с престолом.

— Я и не думал.

— Ага, — тут же возразил тесть. — Не ты ли только что говорил, что угрожал им поднять стоимость на металл и твои изделия? Это что, как не угроза?

— Больше тридцати тысяч серебром, — покачал я головой.

Тесть нахмурился.

— Да, Дмитрий, это огромные деньги, и я понимаю твоё разочарование. Возьми всё, что есть, а остальное забери мастерскими и землями.

— Так я им это и предлагал, — тут же сказал я.

Он покачал головой.

— Ты скажи, у тебя с Марией как? Вы ещё вместе?

— Да, — ответил я.

— Тогда жди. Она баба неглупая и, уверен, пойдёт навстречу. — Он сделал паузу, чокнулся с Григорием, который молча слушал нас, и выпил. — Ты только списки подготовь, чего хочешь. Земли у Александрийска отрежь побольше, у Курмыша тоже, в сторону Большой Орды.

И он стал перечислять, загибая пальцы.

— Земли по Суре ниже Курмыша, вёрст на пятьдесят, до самых засек. Там теперь никто не нападёт, Орды нет, а земля пустая, и казне она не стоит ничего. Леса под Александрийском, бортные и строевые, по обоим берегам реки. Рыбные ловли на Волге, под Сараем, где Пётр будет ставить город и где рыбу берут сетями, как сено вилами. Деревни с людьми, потому что пустошь надо заселять. Льготу от податей и от мыта требуй не меньше чем на десять… нет, на пятнадцать лет, на всё, что идёт из Александрийска и в Александрийск. — Он сделал паузу. — Москва тебе это отдаст, — сказал князь. — Земли у неё столько, что она её сама не видела, и такую землю отдать проще, чем серебро из сундука.

Тут было над чем подумать.

Насчёт земли у Курмыша он был прав, и насчёт деревень тоже, людей я и сам ценил выше пустошей. Только у меня в голове была карта, которой не было ни у кого в этой горнице.

— Андрей Фёдорович, — сказал я. — А если я попрошу соль?

— Какую соль?

— Вычегду. Низовья Вычегды, под самой Двиной. Там соляные ключи, варницы можно ставить десятками. И Пермь Великую, Каму с Чусовой.

Князь посмотрел на меня, потом на Григория.

— Пермь? Это ж край света.

— Месяц пути.

— Месяц пути, — повторил князь. — Там вогуличи, туда и епископ без дружины не ездит. Кто там будет сидеть?

— Мои люди. Курмышские, у кого родни нет.

Про себя я знал больше, чем говорил. В моей истории на соли с Вычегды поднялся род с моей теперешней фамилией, и поднялся так, что через сто лет снаряжал за Урал казаков на свои деньги. На Каме и Чусовой под землёй лежала руда, какой на Руси никто ещё не видел, и лес стоял такой, что его хватало на всё.