Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 94 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Вы меня обнесли, — сказал я. — Как чаркой за столом. Все пьют, а до меня не дошло.

— Дмитрий… — начал Шуйский.

— Погоди, Алексей Васильевич. — Я смотрел на Ивана. — Князь… Осенью мне при боярах обещали вернуть всё, что я положу в поход. С долей добычи сверху. Я положил тридцать с лишним тысяч, и с октября набежало ещё. Твоё войско ходило в моей стали и ело с моих кухонь. Большую Орду я привёл тебе под руку, в Сарае сидит князь Пётр и к осени приедет присягать. С Рязанью я договорился, грамота лежит на этом столе. И в итоге что? Фигу?

— Долг не отменён, — сказала Мария. — Он отложен.

— До каких пор?

— Можно частями, — сказал Шуйский от окна. — По тысяче в год, а как пойдёт рязанский выход, так и больше.

— По тысяче в год это тридцать два года, Алексей Васильевич. Мне будет под шестьдесят.

Варлаам кашлянул в углу. Кашлял он всегда перед тем, как сказать мне что-нибудь неприятное, и за двенадцать лет я этот кашель выучил.

— Сыне, — сказал он. — Смирение. Помнишь, ты сам пришёл ко мне и сказал: владыко, ставь школы при соборах, серебро моё. Потом малый собор, потом стекло церквам. Никто тебя за руку не тянул. Бог воздаст.

— Владыко, Бог воздаст, я не спорю. Только мастерам я плачу серебром. Воздаяние они на хлеб не намажут.

— Не богохульствуй.

— Я считаю, владыко. И если на то пошло, не приплетай веру к мирскому.

Варлаам поджал губы и перекрестил меня, и я не понял — благословил он меня или отгородился.

— Ты и так богат, — сказал Иван. Он сказал это просто, без злости, как про погоду. — От тебя не убудет, Дмитрий Григорьевич. У тебя Александрийск, стекло, сталь, воск. Казна бедней тебя.

— Великий князь, — произнёс медленно я, — это мои деньги. Я их заработал. Каждый рубль, своими руками, из песка и руды, и помню, сколько ночей не спал, когда их делал. Богат я или беден, это моё дело. А если с человека можно брать оттого, что у него есть, то завтра тебе так же подскажут про Шуйского и про Холмских.

Иван покраснел и посмотрел на мать.

Я тоже посмотрел на Марию.

Мы давно договорились, что днём она княгиня, а ночью дела за порог не носим. Но сейчас она сидела на лавке и смотрела на свои руки, а я понимал, что обещание осенью давала она. И что пятерых в кабинет собрала тоже она, чтобы не сидеть со мной за этим столом одной.

Я отвёл глаза и стал смотреть на свечу.

— Казна одна, — сказала Мария. — И она княжья. Сначала княжество, потом все остальные, и ты тоже. Если я сейчас отдам тебе всё, что есть, строительство в Ивангороде встанет, а Петру в Сарае не на что будет класть стены. Ты сам говорил про необходимость возведения крепостей по Итилю. Всё это будет строиться за княжескую казну.

— Я говорил это, когда думал, что мне отдадут долг! — возразил я.

— Я тоже так думала, — голос у неё дрогнул. — Но если мы вернём тебе долг, то завтра Дума скажет, что Строганов тянет казну под себя, а Великая княгиня ему позволяет. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы мне вернули моё.

В кабинете наступила тишина. Алексей разрывался между двух огней. Он понимал меня, и я видел это в его глазах. Но при этом он понимал и Великого князя.

— Тогда так, — сказал я, не дождавшись ответа. — Либо казна возвращает мне долг серебром, как обещала. Либо возмещает его землёй, людьми, лесом и мастерскими, по справедливому счёту, и счёт этот мы с Василием Ивановичем сведём вместе, — кивнул я на Ощеру. — Если ни того ни другого не будет, моё отношение к престолу изменится.