Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 98 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Князь долго молчал.

— Пермь, — сказал он наконец. — Соль… если это так, то врагов у тебя станет ещё больше. Но и ты силой обрастёшь немалой. Казна отдаст тебе этот край света с радостью, потому что у неё самой до него руки не дойдут ещё лет сто. А вот про Курмыш и про льготу от мыта торгуйся. Это они пожалеют отдавать.

(От авторов: соляные промыслы на Вычегде, у Соли Вычегодской, в действительной истории поставил Аника Строганов в 1515 году, а в 1558 году Иван Грозный пожаловал его сыну Григорию пустые земли по Каме и Чусовой. Пермь Великую Москва взяла под руку в 1472 году, походом князя Фёдора Пёстрого, это предстоит сделать Дмитрию… или его людям.)

Мы просидели ещё с час. Я складывал список в уме, князь поправлял, а отец наливал. Потом тесть начал зевать, и я сказал, что пойду отдыхать.

Постелили мне в гостевой, на перине, и я уснул, стоило мне принять горизонтальное положение.

Утром я отправил Прохора к Воиславу.

Наказ был простой: курмышские сотни, которые ещё стояли в Кремле, возвращать в Александрийск. Ближняя сотня была давно сформирована и насчитывала четыреста воинов, и этого Кремлю хватало с запасом. Разговор об этом у нас с Марией и Воиславом был ещё до похода. Правда, я понимал, что со стороны… особенно после вчерашнего, выглядело это как продолжение спора с казной, и я понимал, что в Кремле это так и прочтут, но мои люди нужны были мне дома, а у Ивана были свои.

Выехали после заутрени. Я, Григорий и князь Бледный, десяток моих да полусотня княжеских. У тестя была своя дружина, и он взял половину.

Полдня скачки до Александрийска у нас растянулись на день. Князь ехал шагом и каждую версту трогал поясницу. Я его не торопил. Григорий ехал рядом с ним, и они о чём-то вели неспешную беседу.

Стены Александрийска показались, когда солнце уже садилось за лес.

Я увидел их с дороги за версту, две каменные башни и стену между ними, и на стене уже стояли люди. Нас заметили раньше, чем мы заметили их. Ворота были открыты, и из ворот на дорогу шёл народ.

Впереди шёл Ратмир, в одной рубахе, и фингал, полученный на пиру у Великой княгини, доцвёл до жёлтого. За ним одноглазый Глав, мой начальник тайных дел, дружинник Некрас и мастер литейных дел Доброслав. Богдан, глава моей охраны, вёл людей, и они стояли по обе стороны дороги, как стояли бы для Великого князя. Дальше шли дружинники и рабочие, в толпе я увидел и Леонардо. За восемь месяцев он раздался в плечах и отпустил волосы, рядом с ним стояли его земляки, литейщик Томмазо и рисовальщик Якопо.

Я слез с мерина за сотню шагов до ворот и пошёл пешком.

Ратмира обнял первым. Хотя виделись совсем недавно, но этот жест показывал моё особое к нему расположение. Потом обнял Глава. Некраса хлопнул по плечу. Богдан поклонился в пояс, и его я тоже обнял. Потом он увидел князя за моей спиной и поклонился ещё раз.

Леонардо подошёл последним.

— С возвращением, Дмитрий Григорьевич, — сказал он. — Завтра я тебе кое-что покажу.

В ворота мы вошли пешком. Народ шёл с нами, и до подворья я пожал рук тридцать, не меньше. Кричали про Орду, спрашивали про своих, и я отвечал, кому мог, а остальным говорил, что списки у Ратмира.

На подворье меня ждали домашние.

Они стояли на крыльце. Нува, нянька детей, вела Анфису и Аню за руки, а Юра шёл сам, чуть впереди, и смотрел на мои сапоги. За ними, в дверях, стояла Олена, и в руках у неё был кулёк.