Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 100 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Про Думу и про казну тему не поднимали. Один раз Юра выглянул, в рубахе, с саблей, и его тут же забрала Нува. Князь посмотрел ему вслед и промолчал. Григорий это заметил, я тоже, и мы молча налили по одной.

Разошлись, когда свеча догорела до половины.

Наверх я поднялся в темноте, держась за стену.

В спальне горела лампадка. На кровати лежала Олена. Она ждала меня и не дождалась, уснула поверх покрывала, с косой на подушке. Люлька стояла у стены, и Арина в ней сопела.

Я обнял её, и она тут же проснулась.

— Дима…

— Спи давай, — сказал я.

Она потянулась ко мне.

— А ты не хочешь?

— Очень хочу. Но ты недавно родила, лучше не торопиться.

Шесть недель надо ждать, и как лекарь я видел, чем кончается, когда не ждут.

Олена вздохнула, прижалась ко мне и быстро уснула.

Плечи разбудили меня раньше петуха. Я лежал поверх покрывала, в рубахе и штанах, как лёг, и правая рука ныла от локтя до плеча, как на второй день после дыбы. Рядом спала Олена, одетая, лицом ко мне, и коса её лежала у меня на груди. Я снял косу с груди и сел. Олена открыла глаза, посмотрела на меня.

— Спи, — сказал я.

Она закрыла глаза.

Во дворе было серо. Караульный на воротах повернул голову, узнал меня и снова стал смотреть на дорогу.

Форму надо было возвращать. Руки стали как у подростка, которым я сюда попал тринадцать лет назад.

Двор у меня большой, и я решил сделать десять кругов. На десятом я остановился и упёрся руками в колени.

Отжался я двадцать раз, и последние пять шли через боль в плечах. На выпадах бедро тянуло по шву, но держало. Потом я взял у крыльца палку, которой дворовые подпирали ворота, и погонял её на все восемь ударов, как гонял когда-то саблю.

Нува вышла к колодцу с ведром, когда я заканчивал. Она посмотрела на меня и на мокрую рубаху и покачала головой.

— Рано, — сказала она.

— В самый раз.

— Рано, — повторила она, набрала воды и ушла в дом.

Через полчаса я вернулся домой, облился у крыльца из бадьи, рубаху при этом оставил на себе, и переоделся в сухое наверху. Олена снова спала. Пульс у меня был под сотню и успокоился он только к завтраку. На завтра я положил себе два круга сверху, а отжиманий прибавлять по пять в неделю.

Дети поднялись, когда солнце встало над стеной.

Первой прибежала Аня, босиком и с косой набок, и повисла у меня на шее. За ней пришла Анфиса, умытая и заплетённая, и встала рядом. Юра спустился последним, с детской саблей из Сарая за поясом.

Нурбану ждала в сенях. Я позвал её, она вошла, и дети замолчали.

— Это Нурбану, — сказал я. — Она будет жить у нас и учить вас языкам. Турецкому, греческому, а дальше посмотрим.

— А зачем? — спросила Аня.

— Чтобы вы понимали, о чём говорят купцы, когда думают, что их никто не понимает.

Анфиса эту мысль оценила сразу, я увидел это по лицу.

Нурбану чуть наклонила голову и сказала детям два слова. Первое было турецкое — «гюнайдын», доброе утро, я его узнал в дороге. Второе греческое — «калимера», и его я не знал.

— Гю-най-дын, — повторила Анфиса по слогам.

— Гюнайдын, — сказала Нурбану и улыбнулась ей.

Аня сказала «калимера» без запинки и тут же спросила, как будет «каша». Юра молчал и держался за саблю.

Олена спустилась с Ариной на руках, когда на стол уже несли. Она пошла к дальнему концу стола, к детям, где сидела при моих девочках все эти три года, как нянька. Я встал, взял её за локоть и усадил рядом с собой, по правую руку, где сидит хозяйка. Олена подняла на меня глаза, и уши у неё покраснели, но спорить она не стала. Арину положила в люльку у стены, и Аня тут же пододвинула к люльке табурет.