Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 91 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мария была чем-то недовольна. И мне не понравился её тон.

— Воевода знает, — ответил я. — На Орду я ходил на свои деньги.

Мария не ответила. Она отодвинула кружку подальше от края.

— Пронский сегодня с утра просил приёма, — сказала она. — Первый раз за год. Я назначила ему на завтра и ещё не знаю, что скажу.

В дверь постучали.

— Кто? — спросила Мария.

— Я, матушка.

Дверь открылась, и вошёл Иван Иванович.

Я встал и поклонился в пояс.

— Сиди, Дмитрий Григорьевич, — сказал он, придвинул табурет к креслу матери и сел. — О чём разговор?

— О рязанской грамоте, Великий князь, — ответил я и в двух словах рассказал условия.

Он слушал и кивал. Кивал он в тех местах, где кивала бы мать.

— Отдать им Пронск, и делу конец.

— Один город и один боярин, — нахмурился я. — Дмитрий Андреевич в Думе не последний человек. Отдашь Пронск, и в Думе каждый будет знать, что вотчину можно забрать у любого, стоит соседу попросить.

— Мне кажется, присоединить целое Рязанское княжество ценой одного города крайне выгодно, — сказал Иван.

Мария молчала и смотрела на сына. Я подумал, что она ждёт, куда он вырулит.

Я же молчать не собирался.

— Мне кажется, Великий князь, это поспешное решение.

— Тогда что ты предлагаешь? — наклонив голову спроси Иван.

Вот это был правильный вопрос.

— Великий князь, власть держится на противовесах. Один боярин присматривает за другим, Рязань держит Литву на расстоянии, а Москва держит всех. Ты можешь велеть рязанцу, и он исполнит, а потом станет искать, кому на тебя пожаловаться. А если ему выгодно с тобой дружить, он будет стараться без приказа. Пронский будет помнить, кто за него заступился, если вотчину оставят ему. В Дубке встанет наша застава с пушками, и каждая лодка, что пойдёт по Дону на Азов, пройдёт мимо твоих пушек. Моя задача и задача твоей матери собрать к твоему венчанию на престол как можно больше таких рычагов. Чтобы ты сел на престол, а под рукой у тебя всё уже было прилажено.

— Это всё долго, — сказал он наконец.

— Долго, — сказала Мария. — Поговорим об этом позже, втроём. Сейчас ступай, Ваня, тебя ждёт Ощера с грамотами.

Он встал, и я встал тоже. У двери он обернулся, кивнул мне и вышел.

Дверь закрылась, и Мария выдохнула.

— Улиту я отослала, — сказала она без всякого перехода, и я не сразу понял, о ком речь. — Девка стала забывать своё место.

— И?

— Увезли в Псков. Там выдали замуж за купца. Он небогатый, зато молодой и не пьёт. Приданое я дала хорошее, тридцать рублей и шубу. Все довольны.

— Есть у него кто-то новый? — показал я на дверь, в которую недавно вышел Иван.

Мария усмехнулась и потянулась к кружке. Выпила квас, тот, который я ждал всё утро, и поставила кружку пустой.

— Есть. И в этот раз сам выбирал. Дочь дьяка из людей Оболенского, чернявая и смешливая, на Иву ничем непохожа. Может, детская его любовь и прошла.

— «Вчера на площади кивнул, и всё, — подумал я. — Похоже, что прошла».

— Вечером, — сказала она уже другим голосом. — В горнице. Поужинаем.

— Приду.

— Дмитрий.

— Что?

— Ты сильно на меня злишься?

— Нет. Ты за Москву, и я за Москву, только сходимся не во всём.

Она хотела сказать ещё что-то, но только махнула рукой на дверь.

Подворье Бледного стояло за Неглинной (река), и ехать до него было с четверть часа. На крыльце сидел Григорий в одной рубахе и держал глиняный кувшин обеими руками, как держат младенца. Увидев меня, он поднял кувшин в знак приветствия и отхлебнул.