Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 93 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Арина.

— Арина. Хорошее имя. — Он помолчал. — Здорова?

— Здорова. Отец говорит, что крикливая.

— Крикливые живучие. У тебя, Дмитрий, уже три девки, — сказал он. — А у Ярослава одна Катя. И что-то он не торопится радовать меня внуками. — Он наконец повернулся ко мне. — Ты скажи ему при удобном случае. Я хочу увидеть внука, который в своё время примет род.

Юра был у нас обоих в голове, и ни один из нас его не назвал. Князь смотрел в сторону Неглинной, и я смотрел туда же.

— Скажу, — пообещал я. — При первом же случае.

Мы минут пять ехали молча.

— Андрей Фёдорович, приезжай в Александрийск. На девочек посмотришь, на всех троих. Аня по тебе скучает.

Князь думал долго.

— Съезжу, — сказал он. — Обязательно съезжу.

— Ну, вот и отлично. И я, как только решу с возвратом денег за поход, заеду за тобой. Вместе поедем.

— Сколько это займёт? — спросил князь.

— Постараюсь сегодня-завтра получить ответ. И сразу в Александрийск.

— Сегодня-завтра, — повторил князь, и в голосе у него было что-то такое, чего я тогда не разобрал. — Ну-ну.

Григорий сзади хмыкнул, и больше до самого подворья никто ничего не сказал.

До вечерни я просидел у Бледных, а когда вернулся мне сообщили, что Великая княгиня ждёт меня в кабинете. Что там будут Великий князь, Василий Иванович Ощера, Алексей Васильевич Шуйский и владыка Варлаам.

У меня сразу появилось какое-то нехорошее предчувствие.

В кабинете горели четыре свечи. Иван Иванович сидел в кресле матери, Мария рядом, на лавке, в тёмном летнике. Варлаам занял угол под образом, и посох стоял у него между колен. Шуйский стоял у окна. Ощера сидел за столом с толстой тетрадью.

Я поклонился Ивану в пояс, потом остальным, и мне показали на лавку напротив.

— Дмитрий Григорьевич, — начал Иван. Перед ним лежал лист, и читал он по нему, не поднимая глаз. — Мы с Великой княгиней и с Думой смотрели казну. Денег в казне почти нет. На сегодня серебром… — он запнулся на цифре.

— Четыре тысячи двести, князь, — подсказал Ощера из-за стола.

— Четыре тысячи двести, — повторил Иван, и указал на Ощеру. — Василий Иванович скажет остальное.

Тот открыл тетрадь.

— Ивангород за год взял одиннадцать тысяч с лишним. Галера, триста человек, пристань, стена. Большак от Москвы к Новгороду три тысячи четыреста. Ростов пять тысяч, последнюю треть отдали в этом году. Жалованье и корм войску за зимний поход — тринадцать тысяч шестьсот. Вира семьям павших — две тысячи с лишним. Сарай и четыре крепости по Итилю — смета семь тысяч, из них ещё не выдано ничего. — Он поднял голову. — До Покрова из четырёх тысяч половина уйдёт на жалованье.

— А шесть тысяч из Сарая?

— Ушли на корм войску, когда оно шло домой. Ещё в мае.

Я посмотрел на Марию.

— Все думали, что поход даст больше, — сказала она. — Ты тоже так думал, Дмитрий Григорьевич. Никто не ждал, что Сарай будет пуст. Братья-ханы два года резали друг друга, Ахмат оставил казну на Суре, а остатки ордынцы просадили в набеге на Литву, откуда вернулись ни с чем.

Тридцать две тысячи семьсот рублей, и это по октябрю. Кирасы на две с половиной тысячи человек, порох, кухни, сани. Всё это я сводил зимой при лучине и каждый вечер говорил себе, что казна вернёт. Мне это обещали в Думе осенью, и Шуйский тогда кивал громче всех.

— «Кинули, — подумал я, — как сказали бы в моём веке. Просто и без затей».