Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 82 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Ещё через час на поле стали раздаваться песни. Курмышские тянули свои, с Суры, московские своё, и там, где сотни стояли рядом, песни мешались. У ручья вытоптали круг, и там боролись на поясах, а крик зрителей доходил до шатра, и там приходилось повышать голос.

В шатре Мария сидела во главе стола, по правую руку я, по левую Ива. Дальше Воислав, Ратмир, сотники, а за ними бояре из свиты Марии, человек десять, молодые, которых она взяла с собой для почёта. Они сидели в конце стола, пили вино и разглядывали курмышских сотников так, будто те свалились с луны.

Первой встала Мария. Пила за победу над Большой Ордой, за тех, кто её добыл, и чарку подняла к полю, в сторону костров, потому что те, кто её добыл, сидели там. Вторую она подняла за меня. Назвала воеводой Великого князя, который взял Сарай и вернулся из ханского плена, и я встал и низко поклонился ей. За павших пили стоя и молча…

Потом настал мой черёд.

— За русских воинов, — сказал я, — что отстояли честь отцов и дедов.

Сотники тут же закричали. Я выпил до дна. Ставленый мёд ударил в голову сразу… все-таки плен сильно подточил мои силы.

Потом была обязательная чарка за Москву и Великого князя Ивана Ивановича… к слову, её поднял Воислав, и её выпили, как положено, до дна.

Со второй моей было сложнее.

Про нас с Марией в Москве знала каждая собака. Говорить княгине лишнее при сорока людях воеводе всё равно не полагалось. Я поднял чарку и посмотрел на неё.

— За Великую княгиню Марию Борисовну, — сказал я, — которая правит Москвой, пока Великий князь растёт, и которая сегодня выехала за два перехода, чтобы встретить войско. Я такого не помню ни за одним князем.

Это было правдой, и это можно было говорить при людях. Мария чуть наклонила голову, и в глазах у неё мелькнуло то, что я видел в возке, а под столом она наступила мне на ногу. Бояре в конце стола переглянулись, но выпили.

Дальше пир пошёл сам.

Вторую смену мяса внесли с костров, к ней подали горячий хлеб из московского обоза.

Беда пришла с конца стола, оттуда, где сидели молодые бояре.

Их было двое, и я узнал, как их звали, только потом. Рыжий Никифор Плещеев и чернявый тощий Гаврила Сабуров лет двадцати пяти. Они сидели рядом… и сначала они говорили негромко, потом громче, и под конец их слышал весь шатёр.

— Ты мне, Гаврила, не указывай, где сидеть! Мой дед при Василии Васильевиче в Думе сидел выше твоего деда на две скамьи!

— Твой дед в Думе сидел, потому что иначе его бы в сенях забыли! А мой дед…

— Ты, Сабуров, с Великой княгиней за одним столом третий раз, а я тридцатый!

— Так ты и постарше, тебе и к краю ближе!

Из-за скамей и дедов в Москве дрались всерьёз. При Марии Борисовне, в лагере, который только что вернулся из-под Сарая, это звучало по-детски, и я чуть не засмеялся. Воислав привстал. Мария подняла бровь, но ничего не сказала.

Сабуров ударил первым, кулаком в ухо, и Плещеев рухнул с лавки, но тут же поднялся и пошёл на него. Они сцепились.

Ратмир сидел ближе всех, встал, шагнул и взял Плещеева за плечо, чтобы оттащить. Такие свары он разнимал сотню раз, в Курмыше и на стройках, в два движения.

Сабуров попал ему локтем в глаз.

Он, наверное, целил в Плещеева. Я видел только, как голова Ратмира дёрнулась.

Он отпустил плечо Плещеева, выпрямился и секунду стоял, втягивая носом воздух… а потом ударил.