Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 29 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Воск сковырнул ногтем. Питьё пахло вином и чем-то горьким под ним. и Я выпил всё, до дна, в четыре глотка, и поставил сосуд под солому, чтобы утром никто не нашёл.

— «Надеюсь, я выживу, и мои бубенчики останутся при мне», — подумал я.

Потом положил голову на солому.

Через несколько минут стены ямы стали мягче, и меня потянуло в сон…

POV

Утром Касим проснулся с головной болью. Воспоминания о вчерашнем вечере потихоньку возвращались к нему. Он повернул голову, и заметил кровь на постели… вспомнил, что вчера девушка из гарема плохо старалась доставить своему господину удовольствие.

В его голове даже не возникло мысли, что всё дело было не в недостатке старания девушки, а в том, что он сам слишком много выпил. И это воздействовало на его «друга» в штанах.

В общем, он несколько раз ударил девушку, разбив ей нос, и всю в слезах выгнал из своих покоев.

Касим дотянулся до кувшина с вином и через несколько минут ему стало легче. А когда он вспомнил о том, что вчера планировал сделать с урусом, его настроение поползло вверх.

Уже скоро шайтана снова должны были вести к мастеру, и Касим ждал этого, как ждут развлечения. Он очень хотел лицезреть как великий московский воевода будет сломлен. Он предвкушал момент, когда новости распространятся по всему миру, и от его имени люди будут вздрагивать. Мысленно он уже стоял на углях Московского Кремля…

Но вначале надо было провести совет.

Зал был полон. У стен сидели беки и мурзы, кто в халате, кто в кольчуге поверх халата, и каждый, кто входил, шёл к возвышению, опускался на колени и касался лбом ковра.

— Касим-хан, сын Сеид-Махмуда, внук Махмуд-хана, из рода Джучи, повелитель Хаджи-Тархана и всех улусов от Итиля до Терека, — выкликал глашатай у дверей, и входивший повторял за ним, сколько мог запомнить.

Стража у дверей кричала короче.

— Великий хан!

Права на это звание у Касима не было. Великим ханом звали того, кто сидел в Сарае, а в Сарае сидел крещёный Хасан с русскими полками. Но воины кричали, и Касим не запрещал. Ему это сильно льстило. И такие речи он готов был слушать до вечера.

Отца он не вспоминал. Отца зашили в саван* и увезли в первую же ночь, куда — знали немногие.

(Саван — это погребальное одеяние из белой ткани для покойников в виде длинной рубахи, а также белый покров, которым накрывают тело в гробу.)

Зато он помнил другое. Как стоял у этого возвышения мальчиком, и отец не глядя махал ему рукой, мол, иди, не мешай. Как в прошлом году просил у отца сотню, а получил двенадцать нукеров. Как отец три дня думал над словами уруса и отказался выслушать совет от своего сына. Как забрал понравившуюся ему деву в своей гарем. И таких обид было много…

Он тряхнул головой и посмотрел по сторонам. По правую руку и по левую от возвышения сидели четверо.

Мансур-бек из рода Ширин, с крашеной бородой, сидел ближе всех. Он был первым среди карачи при Сеид-Махмуде и при Махмуд-хане, и, если бы понадобилось, сел бы первым и при следующем. Рядом с ним Тенгри-Берди-бек из рода Барын. По другую сторону Абдулла-бек из рода Аргын и Хусейн-бек из рода Кыпчак, самый молодой из четверых, хотя и тому было за пятьдесят.

Они говорили о покорности.

— Эти присягнули, — говорил Мансур-бек. — Эти пришлют сыновей к лету. Эти находятся далеко, и гонцы ещё не вернулись. Но есть те, кто промолчал.