Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 26 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Будешь лить пушки?

Я мотал головой.

Через час или через два, я уже не знал сколько там у него сгорело углей, я понял, что подхожу к черте.

До слова «да» мне оставалось немного.

У каждого есть свой предел.

Ломаются все. Кто-то в первый час, кто-то через неделю, но ломаются. Вся разница в сроках, и астраханский старик с ивовой палкой это понимал не хуже меня. Он не спешил. Спешить ему было некуда.

— «Дня три, — прикинул я, когда меня в очередной раз опустили и я сидел на полу, привалившись к скамье. — Три дня такой работы, и я начну говорить. Сперва полуправду, а через день всё, что они захотят».

Парень присел рядом.

— Будешь лить пушки?

Я мотнул головой.

И, пока он поднимался за верёвкой, в голове у меня всплыли неприятные воспоминания.

Сколько раз я сам причинял подобные страдания людям? Много…

— «Вот тебе и вернулось», — подумал я.

Жизнь и правда шла по кругу и мне прилетело бумерангом.

Но тут же, лёжа на кирпичном полу с обожжённым боком, я начал оправдываться. Перед кем, не знаю, но начал. Все они были моими врагами. Астраханцы ими стали по собственному выбору.

— Будешь лить пушки? — снова раздался осточертевший голос

Я мотнул головой, и верёвка пошла вверх.

В яму меня сбросили буквально, как мешок с картошкой.

— «Вот бы сейчас картошки с селёдочкой!» — пронеслась у меня мысль. Конечно я понимал, что чтобы добыть картофель надо переплыть океан. И мне хотелось верить, что я успею в этой жизни вкусить эти плоды.

Я даже не заметил, как наверху откинули дверь и как захлопнули. Помню, что лежал лицом в солому и что стемнело.

Потом наверху что-то стукнуло.

Я решил, что снова похлёбка, и не пошевелился. Но дверь открыли как-то тихо и вниз спустили лестницу.

По лестнице сошла женщина.

Браслетов на ней не было, и без их звона я узнал её не сразу.

— Я же говорила, что ты окажешься здесь, — узнал я по голосу Нурбану.

Она стояла надо мной с глиняной лампой в руке и смотрела на меня сверху вниз. Ни кроткой наложницы, ни ханской толмачки. Женщина лет тридцати, с чёрными бровями, и в лице у неё было что-то, чего я раньше не замечал. Усталость, наверное.

За ней спустилась вторая, прижимая к себе лохань. Светлые волосы под платком, глаза в пол. Русская, что омывала меня в первый раз.

— Здравствуй, боярин, — тихо сказала она.

Я хотел ответить и понял, что горло не слушается. Просто кивнул.

Они поставили лохань рядом, и Нурбану поставила лампу на выступ в стене. Потом сказала девушке два слова по-татарски, и та стала отмачивать мне спину.

Вода была тёплая. Тряпка ложилась на рубцы, лежала, и её снимали вместе с соломой и с присохшей коркой. Я стискивал зубы и дышал носом.

Потом пошли травы.

Первую я узнал по запаху. Крепкий отвар ромашки с шалфеем, им девушка обмывала спину после воды. Вяжет, снимает воспаление, для рассечённой кожи лучшего тут не найти. Затем на рубцы легли широкие гладкие листья, и я нащупал один пальцем. Подорожник. Отдельно, на ожоги, пошла густая мазь на бараньем жиру, и в ней я почуял тысячелистник. А в самом конце Нурбану достала из-за пояса чёрный смолистый комок в тряпице, размяла в пальцах и приложила к плечу, к открытой ране выше лопатки.

— Мумиё, — сказала она, поймав мой взгляд. — Персидское, из-за гор.

Я знал его. В моё время его продавали в аптеках, и я относился к нему без большого доверия. Здесь, в этой яме, оно было лучше всего, что у меня могло быть.