Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 32 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Все ждали.

Зеркальце едва заметно замутилось. Хаким сказал одно слово.

Нурбану закрыла лицо руками. А Кериса заплакала…

* * *

Сначала я почувствовал, что что-то тёплое и солёное течёт мне в рот. Глотал, не понимая, что глотаю, и понимал только, что хочу ещё. Потом я ощутил резь в глазах и прикосновение чьих-то рук. Они тёрли мне ноги, от стоп к коленям, руки, от кистей к плечам, сильно, ладонями, и кожа горела. Я хотел сказать, чтобы перестали, и не смог. Не все движения были приятными… нет-нет да кто-то задевал раны.

— «Растирают, — не сразу сообразил я. — Кровь гонят».

И гонят правильно. После долгого холодного сна кровь стоит в ногах, её надо гнать к сердцу, снизу вверх, и они гнали снизу вверх.

Под затылком лежало что-то мягкое, таким образом, что голова была чуть выше плеч. Поить полусонного можно только так, иначе захлебнётся. Я открыл глаза.

Надо мной было лицо Нурбану. Голова моя лежала у неё на коленях, и она держала у моих губ чашку.

— Ну и напугал ты нас, — с облегчением произнесла она.

Я смотрел на неё. Сказать ничего не мог, но она поняла взгляд.

— Ты проспал три дня. Мы уже думали, что умер. Если бы не Хаким, который смог понять, что ты жив, — она показала подбородком в сторону, — то уже предали бы тебя земле.

Я посмотрел туда.

У борта повозки сидел седой мужчина в белом. Тот, что при старом хане щупал мне пульс. Он смотрел на меня без особого интереса, и, честно говоря, мне на него тоже было плевать.

В тот момент меня интересовала только моя тушка… другим словом я своё тело назвать не мог.

— «Три дня», — пронеслась у меня мысль. Это не тот срок, о котором говорила Нурбану. А значит, тот, кто готовил снадобье, сильно ошибся. Однако теперь это было не столь важно, ведь я жив.

Я молча кивнул. Говорить сил не было. Нурбану поднесла чашку, я сделал ещё глоток, и на этом меня снова выключило.

Проснулся я вечером.

Меня куда-то несли. Четверо, на кошме, за углы, кошма прогибалась, а надо мной было тёмное небо. Меня занесли в шатёр. И когда меня клали увидел посередине костёр, дым уходил вверх, в отверстие. Меня положили у огня, на бок, и я почувствовал тепло всей спиной.

Нурбану села рядом с миской.

Бульон был жирный, бараний, с плёнкой сверху, и она поила меня с ложки. Потом дала другую чашку, горькую, с полынью.

— Пей, — сказала она.

Разумеется, я выпил и снова уснул, ещё до того, как она забрала чашку.

Утром меня обмыли.

Женщин было четверо. Они пришли с тёплой водой, с тряпками, и мыли меня всего, от головы до ног, переворачивая как бревно. Я лежал и что есть сил терпел. Никто ничего не говорил.

Женщины были из гарема. Об этом я узнал от Нурбану. Касим выгнал их и все они ушли с отрядом, за Нурбану. Она среди них была старшей.

Потом под меня подложили судно.

Глиняное, широкое, с низким краем. Сил встать не было, я сходил в него лёжа. Женщина, которая держала его, смотрела в стену.

Стыдно было так, что горели уши.

Я лечил людей, и сколько раз я говорил лежачим, что стесняться нечего, что это такая же часть лечения, как перевязка. Говорил и сам в это верил. Но одно дело подавать судно, и совсем другое, когда его подают тебе. Ещё никогда в жизни я не был на месте пациента… лежачего пациента.

Судно унесли. Меня вытерли и накрыли.

Нурбану пришла, когда женщины заканчивали. Наклонилась, потянула носом.