Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 25 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Спина. Рубцы от камчи, штук десять или двенадцать, крест-накрест. Присохли к соломе и, когда я повернулся, солома отдёрнулась вместе с корочкой.

Бок. Два ожога, оба вздулись пузырями. Первый с грецкий орех, второй меньше. Кожа вокруг красная и горячая.

Стопы. Я попробовал пошевелить пальцами и не смог понять, шевелятся они или нет. Ступни отекли так, что стали похожи на подушки. Кровь и лимфа собрались в мягких тканях, и пока отёк не спадёт, ходить я не смогу. Дня три, а то и больше.

Потом приступил к осмотру бедра. Я дотянулся до него обеими руками, потому что одна не поднималась, а вторая не сгибалась, и пощупал. Стежки держали. Только нижний, с зазором, теперь сочился сильнее и, судя по тому, что я нащупал, край разошёлся ещё на палец.

— «Жить буду, — подвёл я итог. — Вопрос — зачем?»

Ответ был простой. Мёртвый я им был не нужен. А значит ещё можно побороться.

Я лежал и ждал утра, потому что делать было больше нечего. Спал урывками. Каждый раз, когда засыпал, тело съезжало, рубцы на спине задевали солому, и я просыпался от боли.

Утром дверь наверху откинули, и на верёвке спустили кувшин.

Вода… я сделал один глоток, и он показался мне лучшим, что я пил за всю жизнь. Но у неё было ещё одно предназначение, хотя пить хотелось так, что сводило скулы. Но если я выпью всё, раны останутся как есть, с землёй и с гнилой соломой в них, и через два дня спина начнёт гноиться. А гнойная спина в этой яме означала конец.

Я лил на спину. Через плечо, на ощупь, и вода стекала по рубцам вниз. Потом на бок, на ожоги. Потом промыл бедро вокруг шва, и остаток вылил на ступни, которые от воды даже не почувствовали холода.

Кувшин я поставил у стены.

К вечеру пришли двое.

Дверь откинули, и они спустились по верёвочной лестнице, которую скинули сверху. Оба с копьями. Один нёс миску, от который шёл пар. Другой встал надо мной и спросил по-русски.

— Готов служить хану Касиму?

— Нет.

Он кивнул, как будто иного ответа и не ждал. Потом взял у второго миску и вылил мне на голову.

Похлёбка была горячей, пшённой, на бараньем жиру, и он специально лил не на лицо, а на макушку, чтобы стекало по спине, по рубцам. Я дёрнулся на него. Сам не знаю, на что рассчитывал с такими ногами и с такими руками.

Он отступил на шаг и ударил древком копья, поперёк груди. Второй добавил по спине. Потом меня пинали, оба, по животу и по бокам, обходя бедро и плечо. Я свернулся и прикрыл голову руками.

Наконец-то избиение прекратилось, и они ушли.

Я слизал с ладони пшено. И честно, стыдиться этого я не собирался.

Утром меня вытащили из ямы двое стражников, потому что сам по лестнице я подняться не мог.

Меня вели в пыточную. Старик сидел на том же табурете. Жаровня горела. Только парней сегодня было трое, и третий заговорил со мной, пока с меня стягивали то, что осталось от штанов.

— Будешь лить пушки? — спросил он.

Я мотнул головой.

Меня подвесили. Плечи, не отдохнувшие за ночь, отозвались сразу, и на этот раз я закричал ещё до того, как носки оторвались от пола.

— Будешь лить пушки?

Опустили. Подняли.

— Будешь лить пушки?

Он спрашивал и каждый раз, когда я мотал головой, старик что-то делал, и я снова кричал.

Сегодня они работали по-другому. Фалаку не ставили, стопы после вчерашнего они бы просто разбили. Зато камча легла на бёдра сзади, потом на ягодицы, и соль в ведре жгла сегодня сильнее. Прут из жаровни подносили к пальцам ног, к пяткам, и старик держал его на волос от кожи, пока я не начинал орать, и убирал.