Книга Восьмое министерство, страница 50 – Константин Набутовский

Нина быстро что-то набрала на своей карточке.

— По запросу ответ: объект сорок семь, промзона. Инцидент локализуется. Опасности нет.

— Ага… — пробормотал я. — Опасности нет, но и улик, боюсь, тоже. Кто-то очень не хочет видеть тут гостей. Особенно таких, как мы — с вопросами. И этот кто-то уж очень усердно старается замести следы, блин… горелый.

На перекрёстке стояли пожарные машины. Штук двадцать больших красных дронов гудели над крышей, сбрасывая воду из подвешенных баков, словно механические осы, сбившиеся в рой.

Мы вышли из машины — горячий воздух ударил в лицо, пахнул древесной гарью и чем-то электрическим, будто горела не только мебель, но и электроника.

— Сюда нельзя, — сказал кто-то за спиной.

Я обернулся. Высокий мужчина лет пятидесяти в тёмной куртке с эмблемой «Внутренний аудит». На лице — сажа, в глазах — сталь. И бородка. Такая же острая и слегка загнутая вперёд, как у героя Яковлева в фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Один в один. Он и внешне был очень похож на него, только ростом пониже и покоренастее.

— Опоздали, — добавил он, пристально глядя прямо на меня. — Думал, успеете раньше.

— А вы кто? — спросила Нина.

— Иван Васильевич.

— Фамилия, случайно, не Бунша? — не удержался я.

Он прищурился и усмехнулся:

— Почти. Громов.

— Тогда уж не Громов, а Грозный. Иван Грозный.

Он рассмеялся негромко:

— А я и есть Грозный. Гроза системы. Скрытая.

Иван Васильевич подошёл ближе, протянул руку:

— Павел Игнатьевич предупредил, что вы упрямы.

— Вы, должно быть, тот самый, кто должен к нам «присоединиться завтра»?

— Да. Но события, как видите, решили иначе. — Он кивнул в сторону пламени. — Похоже, вы шли тем же путём, что и я, только чуть позже. Я предполагал, что сервер могут уничтожить, но, чтобы так… кардинально… И я знал, что вы приедете. Поэтому ждал.

— Знали, что сервер могут уничтожить — и ничего не сделали?

— Иногда, чтобы увидеть, кто поджёг, нужно дать огню разгореться, — сказал он спокойно.

— Красиво сказано.

— По факту — страшно.

Я не люблю, когда умные люди говорят красиво. Обычно это значит, что дела совсем дерьмо. А он говорил так, будто каждый его ответ был диагнозом. Притом неопровержимым. Я ясно понял — этот человек слишком многое видел, чтобы верить в теоретические идеалы.

Я смотрел на дым, на оранжевые отблески в окнах машин и соседних зданий и думал: город Совести, наверное, и правда живой — он умеет прятать свои следы. Антон снимал видео на мой смартфон, Нина стояла бледная, сжав карточку так, что побелели пальцы.

— Значит, у Совести появился хозяин, — сказал я.

Громов кивнул, глядя на постепенно затухающее пламя:

— И хозяин этот — не из тех, кто любит делиться властью.

Он повернулся к нам, стряхнул с куртки пепел.

— Пал Игнатич мне всё рассказал. Ветрова — ты главная. Тошин — представитель прессы. А ты, Иннокентий, — первый извне, кто смотрит на всё происходящее здесь свежим взглядом.

Он погладил свою бородку, кашлянул и резюмировал:

— От этого и отталкиваемся.

Громов повернулся ко мне, задержал взгляд, чуть прищурился:

— Вылитый дед. Я знал его. Хорошо знал…

Он немного помолчал, будто раздумывая, с чего начать. Пламя уже почти погасло, дроны снизились, и воздух от пара стал густым, как туман.

— Твой дед был человек принципа, — наконец сказал Иван Васильевич. — Но понимал, что принцип без сомнения — это уже фанатизм. Мог спорить до потери голоса, а потом прийти через день и сказать: «Ты был прав». Таких немного было. Когда строили Купол, именно он настоял, чтобы Совесть была живой системой. В принципе, это всё вообще его идея — теория, которую решили попробовать воплотить в жизнь. Проверить на практике. В полевых условиях, так сказать.