Книга Крот Курской дуги, страница 76 – Денис Громов

— Правда.

— Ага, — обронил Гриша.

И запел опять.

Через минуту перестал.

— Петь, а ты боишься?

— Боюсь.

— Ох, — он завозился и придвинулся ближе. — А я думал, один я такой. Я думал, у меня одного вот тут вот, под ложечкой, холодно.

— Все боятся, Гриша. И я боюсь, и старшина боится, и комбат боится, только он не покажет.

— Дык комбат-то чего?

— А того, что ему за всех отвечать. Это, брат, пострашнее, чем самому лезть.

— Дык Тагир вон не боится.

Я поглядел на Тагира.

Тот сидел неподвижно и глядел в небо.

— Юсупов, а ты?

Тагир подумал секунд пять.

— Очень, — обронил он.

И снова стал глядеть в небо.

Я поглядел на часы — те самые, дёминские, с помутневшим стеклом и светящимися точками, которые мне каждое утро заводил Гриша.

Два часа шестнадцать минут.

Тишина стояла такая, что было слышно, как в трёхстах метрах, у немцев, лязгнуло что-то железное. Один раз, коротко.

Гриша перестал петь.

— Петь. А это чего?

Я не успел ответить.

Позади нас — сзади, из нашего тыла, отовсюду сразу, от горизонта до горизонта — небо встало на ноги.

Я потом много раз пробовал это описать и ни разу толком не сумел.

Не грохот. Грохот — это когда есть отдельные удары и между ними промежутки. А тут промежутков не было. Было сплошное, ровное, нарастающее, от которого земля пошла дрожать мелко и непрерывно, как вагонный пол.

Прокудин проснулся и сел.

— Ох ты, господи, — выговорил он и стал креститься — быстро, мелко, не глядя.

Гриша вцепился мне в рукав обеими руками.

— Петь! Петь, это чего?! Это они?!

— Наши!

— Чего?!

— На-ши! — заорал я ему в самое ухо.

Он не расслышал, но понял по лицу — и вдруг засмеялся.

Смеялся он взахлёб, запрокинув голову, и слёзы у него текли по щекам, и он их не вытирал.

Тагир поднялся во весь рост, посмотрел поверх бруствера на запад и стоял так, покамест я не дёрнул его за ремень вниз.

А над нами шло.

Небо было в полосах — багровых, идущих одна за другой, — и они уходили туда, где две недели подряд, каждую ночь, восемь пар рук вынимали из земли собственные мины.

Я поглядел на часы.

Два часа двадцать минут.

Мы успели.

Не я успел и не Гриша с Витюхой. Успела вся эта громоздкая машина, которая три дня переваривала три слова про шорох, — и всё-таки переварила и повернулась вовремя.

А потом я вспомнил про тех восьмерых пар рук.

Про то, что они там сейчас, на нейтралке, под этим самым небом. Что они кончили работу к сроку, как им велели, и что кому-то из них наверняка не дали уйти вовремя.

И вот тут мне стало не по себе — совсем не так, как бывает от страха.

— Петь! — заорал Гриша сквозь грохот. — Ты чего?!

— Ничего!

— Ты чего невесёлый?!

Я не стал отвечать.

Ему было восемнадцать, и он смеялся, и это было правильно, и портить ему эту минуту я не имел никакого права.

Наша артиллерия работала полчаса.

Потом разом смолкла, и наступила такая тишина, что заложило уши сильнее, чем от грохота.

Мы сидели на дне траншеи и слушали её минуты три.

— Кончилось? — шёпотом спросил Гриша.

— Кончилось. А дальше не от нас с тобой зависит.

Прокудин отряхнул с колен землю, поглядел на восток, где небо уже начинало сереть, и обронил:

— Дальше, ребята, они пойдут.

— Дык мы ж их накрыли! — не поверил Фрол.

— Кого-нибудь накрыли, — согласился печник. — А ты прикинь: их там на трёх километрах цельная армия стоит. Ну, положим, тыщу мы убили. Ну две. А их сколько?