Книга Крот Курской дуги, страница 75 – Денис Громов

Потом взял со стола обёртку, сложил вчетверо и протянул мне.

— Хальм, — обронил он.

— Что?

— Фамилия. Первое слово — фамилия, Хальм. Второе — звание, гауптман.

— А третье?

Особист помолчал.

— Третьего я не поручусь, что верно понял, — признался он. — Он сказал что-то вроде «не наш».

— Как это — не наш?

— Не из ихнего батальона. И не из дивизии, — Крутов потёр лоб. — Он сказал: приезжает и уезжает. Вот так, двумя словами: приезжает и уезжает.

— А откуда приезжает?

Особист снова обратился к пленному.

Тот пожал плечами и ответил коротко.

— Не знает, — перевёл Крутов. — Говорит, из штаба. Из какого — не знает и знать не положено. Говорит, что таких, как он, у них несколько на всю группу и что они не при дивизиях, а сами по себе.

— Несколько, — повторил я.

— Несколько, — Крутов посмотрел на меня. — Вас это утешает или наоборот?

— Наоборот, товарищ старший лейтенант.

Я стоял с обёрткой в руке.

— Товарищ старший лейтенант. А он его боится?

Крутов поглядел на немца.

Тот сидел, положив связанные руки на колени, и смотрел в стену.

— Нет, — обронил особист. — Хуже. Он его уважает.

* * *

Ночь на пятое июля я запомнил как самую тихую ночь в жизни.

Всё уже было известно. Всё уже доложено, передано и решено — наверху, о чём мы, разумеется, ничего не знали.

Нам сказали одно: с двадцати трёх часов полная готовность, из траншей не выходить.

Отделение сидело в отсечной траншее за первым рубежом, в двух ячейках, впритирку.

Прокудин спал.

Он умел спать всегда и везде — редчайший талант, которому я так и не выучился. Сел, привалился к стенке, сложил руки на животе и через минуту засопел.

Тагир не спал. Сидел, глядя в небо, и лицо у него было спокойное, как у человека, который что-то давно про себя решил и больше к этому не возвращается.

Прохоров держал под шинелью свою тетрадь. Он с ней вообще не расставался и, по-моему, спал на ней.

Ливенские шёпотом спорили, кто с кем меняется на посту, и спорили уже второй час, хотя поста никакого не было.

Витюха пришёл около полуночи.

Пришёл из своего первого отделения, без всякого дела, просто сел рядом на дно траншеи и стал молча вертеть в руках пилотку.

— Ты чего? — спросил я.

— А ничего. Посижу.

— У тебя своя ячейка есть.

— Есть. — Он помолчал. — Там Гурьев храпит.

Мы посидели.

— Ковалёв.

— Ну?

— Я, ежели чего… — он замялся и начал заново: — Я, ежели чего, гармонь-то у Сашкиной матери возьму. Как война кончится.

— Возьмёшь.

— Дык я играть не умею.

— Научишься.

— Мне тридцать один год, — обронил Витюха. — В тридцать один не учатся.

— Прокудину сорок пять, и он учится.

Хлыстов подумал.

— Дык он же по нашей части учится.

— А ты по своей будешь.

Он покрутил пилотку ещё немного и вдруг надел её.

— Ладно, — заключил он. — Пойду я. А то Гурьев проснётся и меня искать станет.

И ушёл.

А через минуту вернулся, сел обратно и просидел до самого утра, ни слова больше не сказав.

Гриша сидел рядом со мной и очень тихо, почти без голоса, пел.

Пел что-то деревенское и длинное, слов было не разобрать, а мотив тянулся без начала и без конца.

— Гриш, ты чего не спишь? Утром небось поднимут.

— А чего спать-то? — он поёрзал. — Утром небось не дадут.

Помолчал.

— Петь.

— Ну?

— А правда, что их много?

Я подумал, что ответить.

И решил ответить правду, потому что врать ему в ту ночь было бы совсем уж подло.