Книга Крот Курской дуги, страница 61 – Денис Громов

Ниже стояла подпись Бабичева и число.

Я поднял голову.

Лейтенант всё ещё стоял на краю карьера, заложив руки за спину, и глядел не на меня, а куда-то поверх — на дальний борт, где Тагир нёс плащ-палатку над ползущим Кузьмой.

— Товарищ лейтенант!

Он не обернулся.

— Товарищ лейтенант, а зачем списки?

— Затем, — обронил Бабичев, глядя в ту же сторону. — Что ежели это самодеятельность, то за неё отвечаю я один. А ежели это занятия по бумаге, то за них отвечает батальон.

Он повернулся и ушел.

— И вот ещё, Ковалёв, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Ты этот листок никому не показывай. Он у меня в двух экземплярах. Второй у писаря в деле, с сегодняшним числом.

* * *

Женя пришла в карьер двадцать восьмого июня.

Пришла с сумкой, потому что Прокудин рассадил ладонь о железку и за ней послали.

Перевязала, отправила его с наказом не мочить — и осталась.

Села на край, свесив ноги, и стала смотреть, как ливенские ползают по полосе.

— Ты чего это устроил?

— Школу.

— И кто ж тебе разрешил школу заводить? Комбат? Бабичев?

— Никто.

Она пожевала травинку и поглядела вниз, на полосу.

Помолчала.

— Знаешь, сколько за июнь через меня сапёров прошло?

— Не знаю.

— Девятнадцать. Из них четверо насмерть. Я за этот месяц столько кистей перевязала, что теперь во сне их вижу. Всё одно и то же снится: рука лежит, а человека нету. И я эту руку куда-то несу и не знаю куда, и все на меня глядят, а я не знаю куда.

Я молчал.

— Ты вот этих учишь, — она кивнула на полосу. — Это хорошо, ты не думай, я не в укор. Только их четыре десятка, а в батальоне двести.

— Знаю.

— И что?

Я посмотрел на неё.

— И то, что не сорок человек учить надо. Порядок менять надо.

— Порядок, — повторила Женя и хмыкнула. — Ну-ну. Ты, Ковалёв, соображаешь вообще, кто ты такой? Ты красноармеец. Тебе девятнадцать лет и три недели службы. А порядок тут не комбат ставит, порядок тут из Москвы спускают.

— Соображаю. И всё равно буду.

Она долго на меня смотрела.

— Ковалёв, — обронила она наконец. — А тебе никто не говорил, что ты странный?

— Говорили. Двое.

— Ну вот я третья.

Она помолчала, глядя вниз, где Кузьма объяснял Фролу про грибы, размахивая щупом.

— Ты знаешь, чего они про тебя говорят? — спросила вдруг.

— Не знаю.

— Говорят, что тебя контузило и ты после этого стал всё понимать.

Я усмехнулся.

— А ты как думаешь?

— А я думаю, что от контузии дурными делаются, а не умными, — отрезала Женя. — Я, Ковалёв, за год двадцать контуженных перевязала. Ни один из них умнее не стал. Один заикаться начал, второй имя своё забыл на неделю, третий до сих от резкого звука приседает.

Она повернулась ко мне.

— Так что ты мне про контузию не рассказывай. Ты её старшине рассказывай, он старый и добрый.

— А тебе что рассказывать?

— А мне ничего, — обронила она и поднялась. — Мне и не надо. Мне, знаешь, всё равно, откуда у тебя это взялось. Мне важно, чтоб у тебя в июле в санчасть меньше народу пришло, чем в июне.

Она отряхнула юбку.

— Вот это ты мне и рассказывай. Цифрами, — добавила она и стала уходить.

На пятом шаге обернулась.

— Ты хоть спишь-то, Ковалёв? У тебя вон лицо серое, как портянка.

— Часа четыре.

— Врёшь ведь. Я у Матвея Кузьмича спрашивала, он говорит — ты в три ночи ещё чертил.

Я не ответил.

— Вот и не ври мне больше, — велела Женя и ушла.