Книга Крот Курской дуги, страница 60 – Денис Громов

— И чего написал?

— Написал, что он герой и что мы за него отомстим, — он сплюнул. — Соврал, стало быть. Он не герой. Он просто пошёл, куда велели, и там остался.

Он посидел ещё.

— Ковалёв.

— Ну?

— Ты мне про кострище объясни. Про то, чего Гаврилыч говорил. Я издали слыхал, а не понял.

И я ему объяснил.

Мы просидели на краю карьера часа полтора, покамест не стемнело, и за эти полтора часа Витюха Хлыстов задал мне больше умных вопросов, чем весь взвод за две недели.

Он спрашивал не «как», а «почему».

— Ковалёв, а вот ежели он думает, куда я не полезу, так он же меня знать должен. А он меня не знает.

— Он тебя не знает. Он вообще людей знает.

— Дык люди разные!

— Разные. А боятся одинаково.

Витюха подумал.

— Складно, — обронил он. — А ежели я не как все?

— Тогда ты живой.

Он посидел.

— Слышь, Ковалёв. А тот, который на хуторе, он на всех рассчитывал или на кого?

Я повернулся к нему.

Витюха глядел в темнеющее небо, обхватив колени, и лицо у него было не ехидное, а сосредоточенное, и я его таким первый раз видел.

— На умного, — ответил я. — Все шестнадцать были на дурака. А одна, промеж Сашки и второго, — на умного.

— Как это?

— Дурак побежит за телами. Умный не побежит и станет думать. А потом всё равно пойдёт, только медленно, и подойдёт с той стороны, откуда удобнее.

— И там она стоит, промеж двух наших, ровно посередине.

Витюха долго молчал, обхватив колени и глядя в темнеющее небо.

— Он, стало быть, и на меня рассчитывал, — выговорил он наконец. — Он же не знал, кто придёт. Он на всякого рассчитывал, кто придёт. И на дурака, и на умного.

— На всякого, Витя. Ему без разницы, кто придёт, ему важно, чтоб пришли.

Хлыстов подобрал камешек и швырнул его в карьер.

— Я его найду, — обронил он. — Не знаю как, но найду. Ты мне только скажи, когда чего узнаешь. Хоть через год скажи, я запомню.

* * *

На двенадцатый день пришёл Гурьев.

Пришёл злой, с бумагой в руке, и я решил, что сейчас будет скандал.

— Ковалёв!

— Я.

— Это чего у тебя тут? — он обвёл рукой карьер, где в тот момент ползали одиннадцать человек, а двое несли над ползущим плащ-палатку.

— Занятия.

— Занятия, — повторил Гурьев. — А кто разрешил?

— Никто.

— Ага, — он посопел. — А почему у меня в отделении второй день двоих нету на построении?

— Потому что они тут.

— Ага, — повторил сержант.

Он постоял, разглядывая карьер. Потом посмотрел на бумагу в руке, свернул её вчетверо и сунул в карман.

— Слышь, Ковалёв. А меня примешь?

К нам на карьер повадился ходить и Бабичев.

Он приходил не каждый день, вставал на краю, закладывал руки за спину и смотрел минут по двадцать.

Ни разу ничего не сказал.

Ни разу не запретил.

Один раз я поймал его взгляд и кивнул — так, по-уставному, как положено и он кивнул в ответ, аз атем ушёл.

А на пятнадцатый день он пришёл не один.

С ним был писарь — тот самый, которому в апреле отняли два пальца и который с тех сидел в штабе и рассказывал всем про занозу.

Они постояли на краю минут десять.

Потом писарь спустился, дохромал до меня и протянул листок.

— От лейтенанта.

Я развернул.

На листке было написано от руки, коряво, в две строчки:

«Занятия по подготовке личного состава проводятся в свободное от работ время под руководством к-ра 2 отд. Ковалёва. Тетрадь учёта завести. Списки посещающих вести ежедневно».