Книга Зимние Боги и Змеи, страница 27 – Венди Хейсс

Его брови тревожно сошлись.

— Не становись такой серьёзной, пирожок. Не заставляй меня снова повторять, что обсуждать здесь нечего.

— Конечно, есть. Мой отец вырезал твою семью под корень. Не оставил в живых даже дальнего кузена, которого ты мог бы назвать родным. Тебя правда не тревожит, кто я и о чём я тебе напоминаю? — мне было бы больно узнать, что тревожит, но хотела услышать правду, позволить ему наконец выплеснуть чувства и снять маску. Меня мучила мысль, что рядом со мной он вынужден притворяться.

— Никогда не тревожило и никогда не будет. Ты не имеешь отношения к тому, что он сделал, и ты не он. В тебе вообще нет ничего его.

Я покачала головой.

— Не верю.

— Тебя когда-нибудь тревожило то, кем была Ния?

— Нет, но то, что сделали с тобой…

— Несчастья нельзя сравнивать, Сноу. Всегда найдётся тот, чья боль окажется сильнее, особенно если мы сами в ней не виноваты, — его ладонь легла мне на плечо в тёплом, утешительном жесте. — Пойдём. Они ждали тебя двенадцать лет, а у меня впереди целая жизнь, чтобы обсудить с тобой всё остальное.

Мы добрались до задних садов. Сгущался вечер, новая растительность разрослась повсюду, стирая знакомые ориентиры и мешая найти дорогу. После нескольких неверных поворотов перед нами вырос зелёный лабиринт высотой больше десяти футов, выше, чем я помнила. Но теперь точно знала, где нахожусь.

— Подожду здесь, — сказал Кай, ободряюще улыбнувшись. При всей его выдержке в изумрудных глазах мелькнуло беспокойство.

Лабиринт словно пожирал каждого, кто в него входил, и легко сбивал с пути. Пройдя несколько коридоров, я оказалась в центре. Там стояли три могилы с именами матери, брата и сестры. Их похоронили в любимом месте моей матери, в саду, носившем её имя, Серена. Я уехала, не попрощавшись. Мне не позволили. И вот спустя двенадцать лет увидела их снова. На расстоянии всё ещё позволяла себе надеяться, что случившееся было ложью. Эта надежда каким-то образом помогала жить. Представляла, что они по-прежнему здесь, бродят по коридорам, наполняют замок смехом и голосами. Горло сжало рыдание, глаза наполнились слезами, одна горячая капля скатилась по щеке. Тоска, боль и ярость обожгли грудь.

Я рухнула на колени. Шипы сорванных в саду роз впились в кожу, выступившая кровь закапала на белый снег и окрасила его багрянцем. Горе затопило чувства. Стук падающих капель становился всё громче. Каждая напоминала тяжёлые шаги адриатийских солдат, напавших той ночью. Резкий ветер подражал свисту мечей, покидавших ножны, а каждая снежинка заставляла заново переживать воспоминания. В этом самом саду убили мою мать. На стенах этого замка сгорели мои брат и сестра, пока я бежала. Пока оставляла всех умирать.

С трудом поднявшись, подошла к их могилам и стала смахивать снег. Грудь болела так, словно сердце вот-вот разорвётся.

— Это сердечная боль, моя снежинка, — однажды сказала мать. — Когда ты так сильно тоскуешь по любимому человеку, что сама тоска причиняет физическую боль, ты понимаешь, что худшее чувство на свете это невозможность быть рядом. Вот что называют сердечной болью.

Сердце разрывалось от боли.

Я положила на каждую могилу по розе и произнесла молитву.

— Боги и небеса, будьте моими свидетелями. Убью их всех и их кровью окрашу небо багрянцем, — это была не молитва. Обещание. Клятва.