Книга Последний рассвет, страница 133 – Анна Тодд

— У бабушки был туберозный склероз? – обомлев, тихо спрашиваю я.

Я понятия не имела! За все эти годы мама не обмолвилась об этом ни словом! Возможно, она боялась проводить параллели или не хотела, чтобы я жила в страхе, что скоро умру, как бабушка.

Матео кивает; в его густых волосах играет вечерний ветер.

— Тогда никто не понимал, что это за болезнь. А потом аналогичный диагноз поставили уже тебе. Все в нашем barri… в нашем районе знали о приступах твоей бабушки. Мы по очереди присматривали за ней – так уж у нас заведено. Именно поэтому я не мог уехать с твоей мамой, Ория, как она ни умоляла. Моя семья нуждалась во мне – болел отец. Я никогда не стремился к звездам – мне хватало любоваться ими с земли. Дело не в том, что я недостаточно любил твою маму; я бы стал для нее препятствием, досадной помехой… Ей нужно было больше, чем я мог дать.

— Не сочтите мои слова за упрек, но в жизни моей мамы, кроме работы, ничего не было. Вы должны были вместе пройти этот путь, обрести шанс на счастье… Простите за резкость, но если бы вы боролись друг за друга, все могло бы сложиться иначе.

Матео смотрит на меня темными глазами, в которых застыла боль и печальная мудрость.

— Если бы мы с Изольдой боролись тогда, вас бы не было здесь, чтобы бороться сейчас.

С этими словами он поднимается и кладет на мою ладонь что-то маленькое и холодное.

Ключ.

Мигом вскочив на ноги, я бормочу слова благодарности и бегу на лодку. Ключ легко входит в замочную скважину, и я настежь распахиваю дверь.

Боль, которую я испытывала раньше, меркнет перед тем, что предстало моим глазам. Каюта утопает в хаосе – это не следы разгула и буйства, а скорее застывшее безмолвие запустения. Я потрясенно оглядываю заваленную мусором комнату и наконец вижу Джулиана. Он скукожился в позе эмбриона в углу спиной ко мне. Я бросаюсь к нему, щупаю горячий лоб. В каюте нечем дышать – воздух спертый, кондиционер, естественно, выключен. Джулиан поднимает на меня взгляд – пустой и потерянный. Под глазами залегли глубокие фиолетовые круги, веки посинели.

— Джулиан… что случилось?

— Уходи, – хрипит он надтреснутым голосом.

Я лихорадочно оглядываюсь в поисках воды. Ее нигде нет, в холодильнике тоже пусто. Продираясь сквозь завалы мусора, я спотыкаюсь о свою металлическую кружку, в которой – хвала небесам! – еще что-то осталось. Я подношу ее к губам Джулиана, заставляя его пить. Он послушно глотает, а я с трудом подавляю крик, глядя на осунувшееся лицо, на потухшие, мертвые глаза. Передо мной лишь оболочка того, кого я любила. Куда, черт возьми, делся мой Джулиан?

Игнорируя настойчивые мольбы уйти, я начинаю собирать мусор. Похоже, у Джулиана случился очередной депрессивный эпизод, возможно, спровоцированный приходом моей матери в его личное пространство, в его единственное убежище. Я усилием воли включаю рациональную часть своего мозга, чтобы справиться с нарастающей паникой: открываю настежь окна, протираю пыль и липкие пятна с поверхностей. Стараясь не задохнуться от вони, убираю тарелку с недоеденной протухшей рыбой с прикроватной тумбочки. Повсюду разбросаны вырванные страницы кроссвордов. Я собираю их в пакет, и мое сердце разрывается от боли. К тому времени, как комната наконец убрана, от моего гнева и обиды не остается и следа. Джулиан по-прежнему сидит в углу, сжавшись в дрожащий комок. Я осторожно подхожу к нему.