Книга Последний рассвет, страница 118 – Анна Тодд

Мы гуляем по извилистым улочкам, держась за руки. Солнце, прощаясь, опускается к горизонту, птичьи трели смолкают. Город погружается в сон. На глади моря играют закатные блики, подчеркивая его тихую, безмолвную красоту. Джулиан расстилает плед на темном камне – достаточно большом, чтобы вместить нас обоих. На пляже никого нет – лишь мы наедине с морем.

Джулиан захватил с собой ужин в простой плетеной корзинке – милый романтичный жест, очень в его духе. Мы угощаемся сэндвичами, рисом и фруктами. Джулиан рассказывает, что не может есть устрицы: они напоминают ему о матери, которая их обожала. Вспоминает друга детства, вернувшегося в Бангладеш в подростковом возрасте, и о том, как до семнадцати лет ходил по городу босиком, пока однажды не наступил на гвоздь. Джулиан показывает мне шрам, и я провожу пальцем по маленькой выпуклой точке.

Мы говорим обо всем и ни о чем, а небо над нами постепенно затягивают темные облака с фиолетовыми краями. Запрокинув голову, я завороженно любуюсь этой картиной, когда раздается привычный щелчок затвора. Я поворачиваюсь к Джулиану с улыбкой, смешанной с облегчением: по крайней мере, у него останутся мои снимки, которые он сможет пересматривать… Хотя, кто знает, может, они закончат так же, как стопка фотографий моей матери – заброшенные в пыльную коробку, опостылевшие, нежеланные, но все равно хранимые. Боже, ну почему я не умею вовремя остановиться? От собственного цинизма мне самой порой становится тошно.

— Давай пройдемся, чтобы быстрее переварить? – предлагает Джулиан, заметив, как я с тихим стоном потираю живот. Я так наелась, что вот-вот лопну, и с благодарностью принимаю его предложение.

Мы неспешно бредем вдоль берега, и тут я чувствую, что готова поделиться с Джулианом очень важной и не менее болезненной историей. Историей, которую я не рассказывала никому, потому что она обнажала мои самые потаенные страхи.

— У меня была подруга, очень близкая…

Я ненадолго замолкаю, собираясь с мыслями, потому что никогда и ни с кем об этом не говорила. Но если кто-то и способен помочь мне открыться, то только Джулиан.

— Ее звали Одра, мы были ровесницами. У нас даже дни рождения совпадали, представляешь! Нас обеих по ошибке записали на ЭЭГ и госпитализацию в одно и то же время. В тот день дежурил всего один эпилептолог и свободна была лишь одна палата. Мама, конечно, пришла в ярость и ни за что не хотела переносить запись. Мама Одры оказалась такой же принципиальной, и нам пришлось проходить обследование вместе. Так мы и попали в одну палату. У Одры был такой же диагноз. Туберозный склероз.

Мы стали общаться и после выписки. Ее болезнь проявлялась иначе – тяжелее, чем у меня. Одра страдала легкой формой аутизма, приступы эпилепсии протекали сложнее, но у нас все равно было много общего. Она любила смотреть, как я танцую, а я обожала наблюдать, как она рисует. Постепенно мы стали неразлучны. Мама оплатила ее обучение в моей частной школе, и мы все время были вместе…

Я замолкаю, вспоминая подругу. Как она улыбалась, когда я кружилась в танце в опустевшем после уроков спортзале; как звучал ее голос, когда она звала меня по имени; как порхала ее кисть по льняной глади холста… Я так отчаянно пыталась вытеснить Одру из сердца, чтобы заглушить боль, что почти забыла о той светлой радости, которую она привнесла в мою прежде одинокую жизнь. Пятна от любимых чипсов на наших пальцах, ее заразительный смех и неизменная поддержка в минуты ледяного отчаяния… Одра была мне родной, как домашний очаг, как теплая ванна промозглым зимним вечером.