Книга Смерть в его глазах, страница 61 – Ульяна Соболева

В двадцать три пятьдесят две я спустился в сектор. Пропуск открыл первый шлюз. На втором красным мигнул значок биометрии, но сканер живости оказался переведён в сервисный режим. Система пропустила меня по одной карте. Лис не просто оставил дверь открытой. Он повесил на неё табличку, чтобы я точно не прошёл мимо.

Лаборатория оказалась не похожа на логово безумного учёного. Белые стены, стеклянные двери, мягкий свет, запах антисептика — место, где зло носило халат, заполняло таблицы и никогда не повышало голоса. За стеклом стояли холодильники с пронумерованными ампулами. На одном из столов лежали фиксаторы для запястий. Чистые, аккуратные, с мягкими накладками, чтобы подопытный не повредил кожу, пока его ломают изнутри. Меня затошнило.

Я сел за терминал, подключил накопитель и ввёл данные из пропуска. Доступ открыл только последние медицинские карты. В строке поиска я набрал: «Максим Воронов». Экран заполнили десятки файлов. Не имя человека — инвентарный номер катастрофы.

Я открыл последний отчёт. «Объект МВ-01. Поддерживающий протокол». Ниже шёл перечень препаратов: подавление фазы быстрого сна, усиление тревожности, нарушение консолидации памяти, повышение внушаемости после сенсорной депривации. Медицинские формулировки были холодными, почти целомудренными, но я видел, что пряталось за ними: бессонные ночи, дрожащие руки, провалы, чужой голос, который повторяет ложь, пока она не становится единственной опорой.

В примечаниях значилось: «При контакте с близкими наблюдается сопротивление. Основная фигура — Д. Воронова, беременность около шести месяцев, плод женского пола. Другие фигуры — Я. Воронов, Т. Воронова, М. Воронов». Мой палец замер над тачпадом. Мы не были для него семьёй в памяти. Мы были осложнениями в их схеме.

Я открыл историю наблюдений и увидел даты наших встреч. После каждой записывали наблюдаемые признаки: задержку удара, дрожь рук, учащённый пульс, отказ продолжать допрос. Это были реакции человека на знакомые лица и собственную вину, но врачи объявляли их сбоем схемы и назначали новую коррекцию.

В одном отчёте была приложена расшифровка сеанса. Максиму снова и снова задавали один вопрос: «Кому принадлежит ваша верность?» Первые ответы скрыли чёрными полосами. Последний оставили: «Тому, кто вернул мне цель». Ниже врач отметил, что формулировка недостаточно персонализирована и привязку к Лису следует усилить. Я перечитал строку трижды. Даже сломанный, лишённый сна и прошлого, Максим не назвал его имени. Не отдался ему целиком. Сохранил внутри крошечное пространство, до которого они не добрались, и за это пространство сейчас собирались его убить.

Я открыл следующий файл. Там описывали, как меняли дозировку после каждой встречи с Дариной. После её прикосновения — увеличение седативного компонента. После зрительного контакта — повторная фиксация ложных воспоминаний. После вспышки сомнения — изоляция и лишение сна. Врачи отмечали его ярость, головные боли, потерю ориентации, но ни разу не написали слово «боль». Наверное, потому что боль сделала бы объект человеком, а человеку труднее ввести очередную дозу.

Меня выворачивало до ломоты в костях. Перед глазами встал Максим в доме: ледяной, жестокий, уверенный, что Дарина изменила ему, что я чужой сын, что любовь — всего лишь программа. Я ненавидел его за каждое произнесённое слово. А сейчас читал, кто вкладывал эти слова ему в рот, и ненависть меняла направление, сдирая кожу по пути.